Балетов пачки: как создают роскошные костюмы для артистов Большого театра
Под крышей Большого театра бьется невидимый для зрителей пульс театральной жизни: здесь работает настоящая фабрика сцены. Около сотни мастериц вручную снимают мерки, кроят ткани и кропотливо шьют наряды для всех спектаклей — от элегантных фраков и исторических камзолов до колетов, «шопенок» и балетных пачек. На одну такую юбку уходит до 16 м тюля и не менее 12 часов непрерывной работы, а для полноценной постановки требуется порядка 200 костюмов. Каждый из них проходит путь с нуля — от авторского эскиза до последнего стежка. Как устроено это уникальное театральное производство — в репортаже «Известий» из швейных мастерских.
За спиной Аполлона
Утро в швейных мастерских Большого театра начинается тихо. Вместо голосов — равномерный стрекот швейных машин, тяжелое дыхание утюгов и шипение отпаривателей. Здесь почти не разговаривают. Каждый занят своим делом. При этом звуки идут непрерывной волной, словно невидимый оркестр разогревается перед вечерним спектаклем.
Мастерские расположены под крышей главного здания театра. Из двухметровых окон видна знаменитая квадрига Аполлона Петра Клодта. Четыре коня застыли в вечном галопе над Театральной площадью, а сам бог — покровитель поэзии, пения и танца — будто наблюдает за тем, как рождается его главное оружие: сценическое чудо.
В мастерских трудится больше сотни человек. Все — женщины. Пространство условно поделено на две части для подготовки мужской и женской одежды. У входа первый цех висит строгий портрет Леонардо да Винчи. Ренессансный гений здесь вполне уместен: в театральном костюме важны точность пропорций и инженерная мысль.
У выхода из женского цеха — другая картина. Шуточный шарж: женщина с капельницей, всклоченными волосами и подписью: «Зато я выполнила план». Местный юмор объясняется просто: частенько приходится работать до глубокой ночи. В Большом театре халтура не пройдет.
На длинных столах разложены бархат, батист, шелк, тюль и тяжелая парча. Здесь создают не костюмы, а полноценные сценические образы: пачку Одетты из «Лебединого озера», мундир Щелкунчика, фрак Евгения Онегина, царское облачение Бориса Годунова, расшитые юбки и лифы для «Баядерки». То, что зритель видит на сцене за несколько часов, мастера воплощают в течение месяцев.
Заведующая художественно‑костюмерной частью Ирина Вещева отмечает: любой спектакль начинается задолго до того, как ножницы коснутся ткани. Сначала художник обсуждает с режиссером концепцию будущей постановки, затем создает эскизы и прорабатывает цветовые решения, формы и фактуры. На следующем этапе к работе подключаются технологи. Они выступают практически в роли соавторов художника: составляют техническую документацию, подбирают ткани, продумывают элементы образа — от обуви и головных уборов до грима и париков.
Для сложных костюмов сначала изготавливают макет. Затем художники‑модельеры выполняют раскрой ткани, детали передают в цех — и начинаются примерки. Сроки создания спектакля варьируются: на работу могут выделить как полгода, так и всего полтора месяца. Пошивочный цех насчитывает сотню сотрудников, и еще столько же специалистов обеспечивают обслуживание костюмов — среди них обувщики и костюмеры.
— Парики требуют отдельной подготовки: их нужно мыть и укладывать — и всё это делается заблаговременно, — рассказала «Известиям» Ирина Вещева. — Прическу формируют не на артисте, а сначала надевают парик на болванку. Это огромная работа, о которой зрители почти ничего не знают, — настоящий невидимый фронт.
Она работает в театре больше 25 лет. Раньше сама шила костюмы в театральных мастерских — для кино, драматических спектаклей, цирка. Но однажды ее муж, актер Малого театра, случайно узнал, что в Большой требуются художники-модельеры, а по-простому — закройщики. Так всё и закрутилось.
В Большом театре сохранилось редкое для сегодняшнего времени производство. Здесь есть собственный красильный цех. Ткани окрашивают прямо в мастерских, добиваясь точного оттенка, который придумал художник.
— Сейчас это большая редкость. Во многих театрах такого производства уже нет, и приходится покупать то, что есть в наличии. А мы можем добиться практически любого оттенка. Есть и цех росписи. Девочки делают батик, аппликации, трафареты — умеют всё. Там работают настоящие художники, которые и картины пишут в свободное время. Каждый спектакль совершенно разный. Повторяющихся нет, — объясняет заведующая.
Главная юбка балета
В женском цехе одна из мастериц аккуратно раскладывает белый тюль. Перед ней будущая пачка — символ балетного костюма.
Балетная пачка почти ровесница Большого театра. Ей уже 194 года. Впервые подобный костюм появился, когда балерина Мария Тальони вышла на сцену Парижской королевской академии музыки и танца в образе Сильфиды в одноименном балете. С тех пор пачка не раз трансформировалась: менялись ее длина и форма.
Начиная с 2000-х классическая пачка стала длиннее. Если в 90-е годы ее длина составляла 37–38 см, то теперь — 40–41 см. Вещева объясняет это просто: сейчас балерины стали выше, и для сохранения пропорций костюма форму пришлось изменить.
Каждая складка на пачке собирается вручную. На одну такую юбку уходит примерно 15–17 м ткани и около 12 часов непрерывной работы.
— Для пачки используется особый тюль: слишком мягкий или слишком жесткий не подходит. А в «шопенке» может быть и три слоя, и пять, и шесть, причем верхний делают из более легкого тюля, чтобы ткань при прыжках «летала», — рассказывает Ирина Вещева.
Но секрет не только в ткани. Тюль складывают особым образом — трубочками. В край вставляют тонкую стальную проволоку, которую в мастерских называют «сталькой». Она держит форму. Во Франции и Англии используют очень жесткий тюль — пачки получаются тяжелее, но долговечнее. Однако русские балерины любят легкость.
— Им нужно делать фуэте, — говорит Вещева. — Если пачка весит 4–5 кг, это уже очень тяжело.
Жизнь после блока «Щелкунчиков»
Костюм на сцене живет интенсивной жизнью. Пачки деформируются, вышивка осыпается, рубашки рвутся.
— Представьте: вы носите одну и ту же вещь каждый день — утром и вечером. И не просто носите, а танцуете в ней. Это создает огромную нагрузку на костюм, — объясняет Вещева. — Со временем любая вещь приходит в негодность. Особенно быстро изнашиваются тонкие батистовые рубашки у мальчиков. А во что превращаются костюмы после блока из 40 спектаклей «Щелкунчика»? Что-то отлетает, рвется. Сиреневые «шопенки» к этому моменту тоже оказываются в плачевном состоянии. Приходится реставрировать.
Бывает и так, что костюм меняется в последний момент. Балетные артисты должны свободно двигаться, а оперные — петь без дискомфорта. Если жесткая деталь мешает, ее убирают. Случается и иначе: художник придумал красивый воротник, а солист говорит: «Я не могу, он мне мешает».
— У оперных певцов есть свои требования к костюмам. Главное для них — дыхание, — отмечает Ирина. — Грудная клетка должна оставаться свободной, многие просят также не стеснять область горла. При этом предпочтения индивидуальны: например, некоторые девушки, напротив, хотят утянуться. Если костюм исторический — как в спектакле «Дон Карлос» — мы не можем существенно отступать от эпохи. В таких случаях ищем компромисс между режиссером, артистом и художником. Например, предлагаем не застегивать верхнюю пуговицу на вороте.
Порой ключевые решения по костюмам принимаются за считаные дни до премьеры. Так, в недавней постановке «Конёк‑горбунок» артистам балета пришлось отказаться от воротников на колетах.
— Мы были вынуждены срочно их убирать, — рассказывает Ирина Вещева. — Подобные нюансы часто выявляются лишь на сцене — при совмещении с освещением и декорациями. Порой корректируем даже цветовую гамму. К примеру, в «Пахите» для финального акта изначально планировали черный лиф. Но за четыре дня до премьеры решили, что предпочтительнее светлый вариант, — и мы экстренно перешили лифы для всех исполнительниц.
Зрители, переступая порог Большого театра, видят лишь итог кропотливого труда: переливы парчи, изящный полет тюля, безупречные силуэты. За каждым сценическим образом стоит команда профессионалов. А пока над Театральной площадью величественно застыл бронзовый Аполлон, в театральных мастерских не утихает работа: стрекочут швейные машины, шипят утюги и едва слышно шелестят ткани.
