Чехов подсказал литовцам формулу театра
Перед показом «Чайки» в ярославском Театре Федора Волкова Коршуновас волновался: в его вильнюсском ОКТ (Театр Оскараса Коршуноваса) спектакль идет в маленьком зале без подмостков. Артисты и зрители находятся на расстоянии вытянутой руки. В Ярославле действие вознеслось на сцену, отделилось линией рампы, и отношения между участниками представления многократно усложнились — на руку Коршуновасу.
Ясно, почему он выбрал для своей первой постановки по Чехову «Чайку». Там есть тема театра, и это благодатный материал для воплощения того, «о чем» говорит литовский мастер со зрителями. О самом процессе игры; о том, как роли играются на подмостках и как в жизни; о том, как театр и жизнь оборачиваются друг другом; наконец, о спасительной (и в той же мере губительной) силе искусства.
Разделяя актеров на «действующих лиц» и «публику», режиссер явно стремился к тому же, что и Станиславский при первой постановке пьесы Чехова в МХТ. В 1898 году К.С. посадил Аркадину, Сорина, Дорна и других треплевских зрителей спиной к залу, объединил их со зрителями, тем самым радикально переосмыслив «жизненное» и «театральное».
Режиссер доверяется течению пьесы, не стремясь ее сократить и перекроить, но ставит «Чайку» как бы с чистого листа, словно она никогда не была рубежной для истории театра. Треплев в исполнении Мартинаса Недзинскаса плаксив, даже мелковат, в нем непросто разглядеть незаурядную личность. В сцене с Аркадиной, которую играет очень сильная актриса Неле Савиченко, режиссер наполовину обнажает героя, выставляя напоказ его белое мягкое тело, этакого вынутого из раковины моллюска. Хочется и хихикнуть, и пожалеть Треплева — как ребенка, прильнувшего к маме. Образ Тригорина, напротив, обретает всё больший объем: актер Дариус Гумаускас движется от плоской зарисовки к психологическому портрету, и зрителю понятно, почему Нина (Гельмине Глемзайте) предпочла Тригорина Треплеву.
Коршуновас очистил постановку от всего, что помешало бы сосредоточиться на «актере, который играет роль для зрителя», на этой исконной формуле театра. Спектакль очень прост внешне (в роли сценографа выступил сам режиссер). Почти пустая сцена, две бесцветные плоскости, образующих «стену» с «потолком», повседневные костюмы (художник Довиле Гудачяускайте). В центре несколько стульев с табличками «Аркадина», «Сорин», «Дорн» и далее: места зарезервированы для зрителей постановки Треплева о Мировой Душе. Но именно здесь, в «зрительском секторе», разворачиваются главные события «Чайки».
У левой кулисы сидят актеры театра Коршуноваса и смотрят на эти самые события, как бы отделенные невидимой стеной. Треплев и Сорин (Дариус Мескаускас) могут вплотную подойти к актеру Гумаускасу, долго на него пялиться, обсуждая «мелкого литератора» Тригорина: Гумаускас и глазом не моргнет. Прямая логика общения нарушена. Сложно точно сказать, кто это — актеры Коршуноваса или их недовоплощенные персонажи. Как и сложно уловить момент, когда актер ступает на территорию своего героя.
Зона у правой кулисы отдана Треплеву. Игровое пространство размечено на «подмостки», «режиссерский пульт» и «публику». Но при этом «всё смешалось в доме Облонских». Понять, кто здесь человек играющий, кто человек смотрящий, вряд ли возможно.
Зрители в зале смотрят, как на подмостках сидят актеры, и смотрят на другие «подмостки», где, например, вернувшаяся после скитаний Нина ведет финальный диалог с Треплевым. Сложно было сказать, под чье молчаливое соучастие прошла эта красивая печальная развязка: актеров или их персонажей, где кончалось искусство и начиналась судьба. Но когда Нина, повторяя свою роль Мировой Души: «Холодно, холодно… страшно, страшно…» скрылась за кулисами, отправилась в Елец, вдруг стало ощутимо, как же на самом деле холодно и страшно — в пространстве реальной жизни.
