Годзилла и Малефисента на страже семейных устоев

Кто его разберет, то ли кино формирует наши представления об окружающей социальной реальности, то ли сама социальная реальность находит отражение в кино. Ясно одно: в большом кинематографе те или иные посылы отображаются наверняка. Впрочем, никакое обобщение здесь невозможно. Ведь нет никакой единой идеологической установки, исходящей откуда-нибудь сверху. Некоторые фильмы делаются по заказу заинтересованных лиц, в некоторые вкладывают тот или иной посыл режиссеры и сценаристы, а в некоторых дает о себе знать «политическое бессознательное».

Трудно сказать, насколько бессознательно сформировалась на наших глазах любопытная тенденция в большом американском кино, но факт ее наличия налицо. Более того, вопрос о сознательной генеральной линии, которая методично проводится в двух голливудских хитах, о чем речь будет ниже, отступает на второй план по сравнению с другим вопросом: насколько очевидна сама эта линия?

Я бы назвал то или иное идеологическое содержание американских фильмов, если оно в них присутствует, явным и тайным посылом кинематографа. Явное послание, например, содержится в картине «12 лет рабства». Так, всем ясно, что именно пытаются донести до зрителей — рабство плохо, причем для всех, а «Оскар» — картине дать надо непременно, иначе «мы все расисты». Это же касается иных лент, посвященных вопросам расы, гендера и класса.

Но есть во многих картинах не вполне явный, но отчетливо проступающий сквозь основную сюжетную линию посыл.

Например, мы все знаем, что диснеевские принцессы формируют представления о красоте у маленьких девочек, а эволюция принцесс в диснеевских мультфильмах отражает как экономические, культурные и социальные изменения в структуре общества, так и необходимость, учитывая эти изменения, расширять целевую аудиторию зрителей диснеевских мультфильмов и покупателей диснеевской продукции. Точно также мы знаем и общий романтический посыл этих сказок: спящую красавицу спасает принц, белоснежку спасает принц, сбиваясь с ног и рыская по всему королевству, подобно какому-нибудь фетишисту с маленькой туфелькой в руках, по следам золушки идет тоже принц.

В двух недавних картинах — «Годзилла» и «Малефисента» — мы сталкиваемся с неявным посылом, простой, но вместе с тем революционной идеей. С какой же?

Если кто и вспоминает теперь про «Годзиллу» Роланда Эммериха, то затем лишь, чтобы сравнить его с новой «Годзиллой» и сообщить, что кино в свое время было провальным и сегодня оно мало кому интересно. Вместе с тем фильм не так уж и плох. Затянут немного, но неплох. Это, правда, к делу не относится.

В целом «Годзилла» Эммериха — вполне традиционное голливудское кино на тему катастрофы. Если не мир или Соединенные Штаты, то хотя бы Нью-Йорк рушится, а показывают нам это сквозь призму нескольких героев. Будто нет ничего важнее личной жизни двух случайных людей. Другими словами, катастрофа — всего лишь фон, на котором разворачивается то или иное действо. Как правило, любой фильм-катастрофа — это обычная любовная история воссоединения милой пары. Самым ярким примером здесь может быть «Титаник» или даже «Аватар» Джеймса Кэмерона. Пусть мир будет разрушен, но любовь превыше всего.

«Годзилла» 1998-го — ровно про это. Страшный хищник разгуливает по Нью-Йорку, который представляет собой лишь декорации для воссоединения когда-то любивших друг друга девушки и молодого человека, а зрителю показывают любовную коллизию. И даже отряд французских спецслужбистов во главе с Жаном Рено нужен затем, чтобы пара сначала разобралась в своих чувствах, а затем спасла мир.

Что же мы видим в новой «Годзилле»? Конечно, самое очевидное, что поменялось, это образ монстра. Но самое интересное то, что действие происходит на фоне кризиса семьи. Не случайно нам показывают такое, казалось бы, долгое и ненужное введение, когда один из героев фильма лишается жены и после трагедии, забыв о сыне, с маниакальным упорством пытается докопаться до того, что же произошло на самом деле. В итоге он потерял не только жену, но и сына, так как забыл о его воспитании. Сын вырастает и, имея в виду, что он рос фактически без отца, заводит собственную семью, которую надо любить и оберегать. Однако он вынужден расстаться с семьей, чтобы выручить полусумасшедшего отца, попавшего в беду. Позже вынуждена расстаться и мать с ребенком в силу сложившихся в фильме обстоятельств. Но в конце — и это главное — все члены семьи, преодолев кризис, сливаются в объятиях и готовятся к будущей мирной жизни.

Революционный посыл фильма в том, что вместо того, чтобы в очередной раз показать зрителям романтическую историю двух влюбленных, на фоне которых по Соединенным Штатам разгуливает Годзилла в поисках двух гнусов, нам показывают сложный путь воссоединения семьи. Более того, идее семьи противопоставляется любовная история гнусов, потомство которых — не уничтожь его главный герой — точно разрушило бы этот мир.

Примерно тому же посвящена «Малефисента». В мультфильме Диснея 1959 года она, как кстати и «Годзилла», появившаяся в то же время, была однозначно злой колдуньей. Теперь она — сложный трагический персонаж, рессентимент которого обусловлен обманутыми чувствами. Любовь между молодым человеком и женщиной оказалось фикцией, и теперь колдунья мечтает отомстить человеку, отнявшему у нее крылья.

Главное же в том, что спящая красавица, почившая вечным сном по вине Малефисенты, просыпается в итоге не от поцелуя принца, хотя он и попытался что-то сделать, а от поцелуя самой Малефисенты, успевшей привязаться к объекту своей любви-ненависти. Революционное значение новой версии старой сказки в том, что вместо любви молодого человека и девушки спасает всех, если угодно, «материнская любовь», которая одна-то и сработала.

В итоге помимо того, что мир благодаря этим двум фильмам по-новому взглянул на персонажей, ранее бывших однозначно злыми, Голливуд еще открыл для себя и для зрителей новый тип любви. Причем в довольно консервативном смысле. Семья важнее пары, а любовь матери гораздо действеннее мимолетного увлечения молодых людей. Вероятно, посыл этих фильмов не столь очевиден потому, что в американском кино многие создатели всё еще ориентируются на расу и гендер, а не на традиционные семейные ценности.

Но то, что теперь зритель узрел совсем новую любовь, не только занятно, но и весьма показательно. Теперь главным вопросом остается: сохранится ли эта тенденция и если да, то к чему это в итоге приведет? Наперед, конечно, не скажешь. Надо подождать немного.