«(М)ученик» провозгласил свободу слова
В спектакле «(М)ученик» Кирилла Серебренникова не матерятся. Большим достижением это назвать трудно, однако на поклоне благодарный зал «Гоголь-центра» приветствовал артистов стоя, бурными аплодисментами и радостными криками. Каждый, кто перед премьерой побывал на обсуждении, посвященном цензуре в современном театре, понял, насколько трудно было худруку самого модного театра Москвы устоять перед соблазном.
Обсуждение в «Гоголь-центре» формально было посвящено цензуре, но фактически — одиозному закону о запрете ругани с подмостков. Выступающие — знаменитые театральные критики, режиссеры, заслуженные деятели искусств — матерились игриво и чувственно. Выражали негодование.
Президент Школы-студии МХАТ Анатолий Смелянский с горечью констатировал: с 1 июля 2014 года публичное чтение произведений Венедикта Ерофеева станет административно наказуемым. Помощник худрука МХТ им. Чехова Павел Руднев напомнил, что любые столичные инициативы в провинции копируются с десятикратным усердием. Наблюдавший за беседой польский публицист Роман Павловский осторожно поинтересовался: «Это вы из-за ругательств так переживаете?».
Глава столичной культуры Сергей Капков высказал свое видение деликатной ситуации. По его мнению, материться имеют право только представители учреждений, которые «гуляют на свои деньги». То есть не на бюджетные, как «Гоголь-центр». Выходит, Кирилл Серебренников материться не имеет права.
Новый спектакль Серебренникова, сыгранный сразу после дискуссии, — прямолинейный и полный яда памфлет. Немецкий драматург Мариус фон Майенбург сочинил историю про школьника, который воспринимает библейский текст буквально и умело пользуется цитатами из Священного писания, доводя окружающих до исступления. «С твоим отцом я больше жить не могла», — говорит ему мать. «Кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, подает ей повод прелюбодействовать», — отвечает сын.
При переносе на отечественную сцену пьеса обогатилась новыми смыслами. Что-то подобное мелькало в репортажах телеканалов. Не стоит опасаться вульгарных сравнений, раз уж пошлости не чурается сам режиссер: главный герой спектакля Вениамин Южин очень напоминает инициатора различных акций, православного активиста Дмитрия Энтео.
Своими нахальными выходками он добивается покровительства директора школы и нервного срыва учительницы психологии. Гиперактивный ученик разыгрывает спектакль: протестует против матери, одноклассников и уроков сексуального воспитания, ловко парируя любые увещевания. «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч», — заявляет юноша. Пафос «(М)ученика» не уступает плакатам эпохи развитого соцреализма. Каждая цитата из Библии появляется на заднике — с указанием книги, главы и стиха: пусть каждый зритель запомнит и, если потребуется, перечитает.
Действие происходит в невзрачной комнате, похожей на кабинет труда. Вместо мебели — столярные верстаки и доски, из которых в финале герой сколачивает огромный крест. В красном углу — телевизор, в котором программу «В мире животных» периодически сменяет «Слово пастыря». На протяжении всего спектакля герои бессмысленно ходят по кругу, переставляют туда-сюда реквизит, включают и выключают телевизор. На этом движенческие идеи исчерпываются.
Симпатии режиссера явно не на стороне лукавого юноши, директрисы с партийной выправкой или комического священника. Главная героиня спектакля — либеральная учительница психологии, которую в финале пьесы собираются увольнять. Женщина выходит на авансцену и гордо заявляет:«Я остаюсь, потому что учить детей — это мое призвание». Зрители облегченно вздыхают. Занавес.
Сегодня в театральных кругах ходят легенды о том, как в советское время режиссеры были вынуждены пользоваться особым «эзоповым языком». Говорят, преодолеть цензуру худсоветов можно было, лишь используя тонкие метафоры. Опыт Кирилла Серебренникова показывает, что со свободой слова у нас все в порядке — изъясняться на спорные темы можно сколь угодно прямолинейно.
