В Мраморном дворце «разрисовали» два этажа
В Мраморном дворце Русского музея открылась масштабная — на два этажа — выставка, посвященная «актуальному» отечественному рисунку. Хронологические рамки отчетливы — 1990–2000-е годы. А вот что касается формы и содержания — здесь поистине нет границ. «Что сегодня может называться рисунком?» — вопрос поставлен с предельной остротой.
Где рисуют, как рисуют, чем, о чем, зачем, — в каждом случае свой ответ. У одних художников вместо карандашных линий натянутые веревки, нитки, даже металлические прутья; другие изображают человечков на кончиках пальцев; а вот Александр Шишкин прикрепляет вырезанных из бумаги персонажей к механизму, заставляя их непрерывно двигаться.
Петр Швецов создает композиции из наложенных друг на друга стеклышек: в дело идут и кофейный след от кружки, и состриженные волосы, и неряшливый росчерк маркера, образуя единую картинку. А Кирилл Котешов от обыденности отрекается: примерив роль титана Возрождения, он заполнил стены одного из залов обнаженными мускулистыми фигурами в духе Леонардо.
«Апокалипсис» Георгия Острецова интересен тем, что содержание и техника исполнения перпендикулярны друг другу. Насекомоподобные твари, терзая нагого мужчину, уносят его на своих мерзких крыльях куда-то прочь от женщины — это масштабное изображение, словно граффити на стене. Языком искусства, которое воспринимается как массовое и бесполезное, нам доносится тревожное, почти мифологическое содержание — о катастрофе мира, торжестве демонических сил и разлучении современных Адама и Евы.
Каждое произведение предлагает свою возможность прочесть смысл. Где-то он лежит на поверхности, как в «Квадрате Малевича» Дмитрия Пригова. Залив черными лужами полосы «Правды», художник дал свое понимание «Черного квадрата»: абстрактное искусство было для Малевича способом закрыть «правду» эпохи (по Маяковскому — «закрыть глаза газет»). А вот работам Влада Кулькова адресовать вопрос «про что?» невозможно. Руку художника, когда он водил фломастером по бумаге, явно направляли интуитивные, бессознательные импульсы.
Едва ли не самый важный «сюжет» выставки — взаимодействие рисунка с другими видами искусства. Например, с фото. На работах Владислава Мамышева-Монро из серии «Несчастная любовь» один из персонажей — сам автор в женском образе. Дмитрия Крымова рисунок и фотография интересуют как два разных способа посмотреть на мир — достоверно и фантазийно — старое фото женщины с младенцем у него плавно «перетекает» в рисунок.
Если уж на выставке представлена «жизнедеятельность» российского рисунка, логичен вопрос, а как складываются отношения работ с самой жизнью? И опять-таки — множество вариантов. Для кого-то рисунок — «чистое искусство», шифр, игра ума. А Виктория Ломаско, например, преподает его в детской колонии; здесь можно увидеть работы как художницы на эту тему, так и самих трудных подростков. То есть это искусство может быть средством социальной и психологической реабилитации. А это значит, что оно способно изменить даже чей-то рисунок жизни.
