«Сочетание крайностей в герое делает его 3D-объемным» | Статьи

На псковский Пушкинский фестиваль знаменитый британский актер Пип Аттон привез моноспектакль «Реквием по Сальери», сочиненный специально для этого форума. Корреспондент «Известий» встретился с гостем.

— Есть ли у нынешних британцев мифы о России?

— Ну, мы до сих пор думаем, что Россия лет на 40 позади планеты всей; что у вас сложно с горячей водой и по ночам гасят огни; что мужчины каждый день пьют водку, а женщины ходят в коротких юбках и на высоких каблуках. Но если отставить иронию, то ничего такого, конечно, уже давно нет. Разве что на уровне беззлобных карикатур.

— А влияние российской культуры, театра ощущается?

— Не забывайте: мы же англичане, у нас есть Шекспир! Зачем нам еще кто-то? (смеется). Но на самом деле жалко, что иностранная литература в школах изучается поверхностно. Для меня русская литература до какой-то поры была ограничена Толстым, Гоголем, Солженицыным. Пушкин в круг брендовых русских авторов не входит.

В театре, конечно, велико влияние Станиславского. Без него английский театр не существовал бы в своем современном виде. Вообще, в сознании англичан российский театр представлен двумя крайностями: либо как нечто очень традиционное, либо как нечто слишком авангардное.

Но не ждите от меня серьезного осмысления. У меня же нет профессионального образования, я был ювелиром и стал актером в 45 лет. И чем больше отвечаю на вопросы, тем больше понимаю, что не знаю ответов.

— Во время спектакля вы обратились к зрителям: «Чем ремесленник отличается от художника?». Ваш переход в другую профессию и был движением от одного к другому?

— Не знаю. Точно могу сказать, что слово «искусство» употребляется в качестве эпитета слишком часто и не к месту. Только время сможет определить подлинного художника. Мне кажется, оно покажет, что я-то как раз им не являюсь. Но отсутствие актерского образования мне в чем-то помогает. Надо мной никогда не стояли учителя, способные одернуть, и строгие законы искусства. Полагаясь лишь на себя, я мог опробовать неведомое.

Дар художника дается избранным, единицам. На днях я был в Русском музее и Эрмитаже. По-моему, даже в столь масштабных собраниях далеко не каждый из художников — избранник свыше, тот, кто реально изменил мир.

— А кто же, по-вашему, избранник?

— У меня плохая память на имена, да это и не важно. Хочу сказать об одном чудесном портрете, кажется, в Эрмитаже. Меня всегда поражало, как редко улыбаются люди в произведениях искусства, особенно религиозных. Обычно люди изображены не очень счастливыми. А на том портрете была такая самодовольная улыбка! Захотелось положить его в карман и унести домой.

Будет здорово, если с художников когда-нибудь снимут навешанные на них ярлыки. Мы смотрим на картины, как бы отыскивая исключительность: «Это же гений, да?» Надо, напротив, не бояться усомниться: «А это что, действительно гений?». Извините, но мастерство Пикассо явно завышено. На того же Моцарта можно посмотреть трезвее: он много перерабатывал старую музыку, да вообще был чертовски ленив. Или вот художник Дэмьен Херст, очень популярный в Британии и, надеюсь, мало известный у вас. Некоторые его произведения даже не им созданы.

— Как существует ваш театр?

— Иногда я приглашаю режиссера или драматурга, но в основном работаю один. Так легче путешествовать.

— Актеру-путешественнику, наверное, невозможно учитывать предпочтения публики?

— Я всегда думаю об аудитории, когда сочиняю спектакль. Остро переживаю в случае непонимания; уход зрителей со спектакля — провал для меня. Но нужно ли учитывать что-то? У моих зрителей разная национальность или жизненный опыт, однако все мы воспринимаем по каким-то одним законам.

— Но наверняка англичане по-особому воспринимают образ Диккенса или живописца Фрэнсиса Бэкона, считывая смыслы, недоступные зрителям других стран.

— В моих планах, кстати, работа над образом Маргарет Тэтчер. Мне важно будет сходство с ней, но нельзя сказать, что для моих соотечественников ее образ зафиксирован. У каждого свое видение Тэтчер.

Представим, что я решился сыграть Путина, который, как я знаю, приезжал в Псков во время фестиваля. Сыграй я его как злодея, это возмутило бы одну часть зала, а сыграй как подвижника — возмутило бы другую. Так что оптимальный вариант — сочетание в человеке разных свойств.

Деятели истории представляются нам, как правило, двухмерными. И чем дальше они от нас во времени, тем более плоскими кажутся. А сочетание крайностей в одном герое делает его как бы 3D-объемным.

— Из чего еще вы извлекаете остроту и противоречия в труднейшем жанре моноспектакля?

— Вот я беру парик Сальери и смотрю на него. Уже сейчас можно экспериментировать, общаясь с реквизитом, вступая с ним в своеобразный конфликт. В спектакле о Тэтчер я собираюсь сыграть не ее саму, а актера, которому нужно перевоплотиться в Тэтчер. Сидит мужчина, а затем он на глазах зрителей облачается в платье «железной леди». И эта опосредованность сделает образ многомерным.

— Почему вы склонны показывать своих «персон» — Гитлера, Чаплина и других — в преддверии смерти?

— В театре одного актера это вполне распространенный принцип. Публика хочет увидеть жизнь известной личности во всей полноте. Играя людей в предощущении смерти, я обладаю привилегией окинуть всю их биографию одним взглядом, разобравшись в мотивах и намерениях. Таким образом всю жизнь можно уложить в час сценического времени. Да и не могу же я, старый человек, играть своих героев 20-летними!

— Вы сочинили спектакль о Сальери специально для Пушкинского фестиваля. А что будет со спектаклем дальше?

— Я буду над ним работать, скорее всего, сделав его частью драматической композиции. В следующем году я покажу спектакль в Голландии, а в 2016, возможно, в Арабских Эмиратах. Какая-то жизнь у этого спектакля, безусловно, будет. Но продолжу эту работу я не так скоро, поскольку готовлюсь предстать перед зрителем в образе Казановы.

— Гитлера или Тэтчер ни с кем не спутаешь, а черты Сальери и Казановы размыты. Вам легче или сложнее, когда нет объекта для имитации?

— Намного легче. Как выглядел Гитлер, знает каждый, а как Казанова — достоверно не знает никто. И прекрасно! Ведь, говорят, это был двухметрового роста жгучий шатен, крайне привлекательный. В общем, по всем параметрам мне противопоказанный (смеется). И то, что об этом мало кто знает, меня ни к чему не обязывает.

Маленькая трагедия маленького человека

Начинается спектакль с того, что Сальери сидит в кресле, попивает вино, покачивает ножкой и слушает свой «Реквием». Затем подходит к пюпитру, начинает дирижировать и вдруг обращается к публике. Оказывается, зрители — это оркестранты, играющие весьма неровно. Пытаясь наладить исполнение, Сальери приступает к рассказу о своей жизни.

Ставшие афоризмами пушкинские строки — «нет правды на земле», «поверил я алгеброй гармонию», «гений и злодейство две вещи несовместные» — Аттон делает опорными точками композиции, «плавание» между которыми очень свободно. Если это и трагедия, то в самом деле «маленькая»: трагедия простого смертного, а не какого-то титана.

Актер ничем не расцвечивает свою игру, не пользуется резкими красками. Он внутренне мягок, будничен, даже аморфен. Во время бесхитростного интерактива Сальери доверчиво смотрит в глаза зрителям, пытаясь получить простые ответы на свои непростые вопросы.

Герой постоянно твердит о своем мессианстве, и это несоответствие больших ожиданий скромным реалиям особо интересует актера. Его Сальери действительно жаль. Почему «гуляка праздный» одарен больше, чем неутомимый пахарь?

Основную часть спектакля, пока самоуверенность Сальери не сломлена, звучит его «Реквием». Но в кульминации — в момент отравления соперника — вступает хор из «Реквиема» Моцарта, утверждая победу настоящего гения. В финале Сальери вновь подходит к пюпитру, собираясь дирижировать своим «Реквиемом», но — о ужас! — опять звучит сочинение Моцарта. Столь победоносно, что герой закрывает лицо и отступает в темноту.