Люк Персеваль всмотрелся в палачей и жертв
«Каждый умирает в одиночку», новый спектакль руководителя театра «Талия» Люка Персиваля, представленный на Зимнем международном фестивале в Петербурге, превратился в настоящий урок скорочтения. Актеры произносили текст романа Ганса Фаллады практически без пауз, а зрителям приходилось выбирать между субтитрами и действием на сцене.
Главную книгу о немецком сопротивлении инсценировать непросто, и перед спектаклем ходили упорные слухи, что «Каждый умирает в одиночку» — свидетельство обновленного Люка Персеваля, который изменил себе ради раскрытия острой темы. На деле оказалось, что режиссер утрировал свой фирменный почерк ради объяснения зрителям прописных истин на протяжении четырех часов.
Если герой Персеваля пучит глаза, горбится, брызгает слюной и корчит рожи, он обязательно является сторонником Гитлера. Представители Сопротивления, наоборот, преисполнены подлинного благородства. На таком мультипликационном уровне «Талия» рассказывает историю Отто и Анны Квангелей (Томас Ниехаус и Ода Тормейер), которые, узнав о гибели сына, несколько лет оставляют в подъездах сотни открыток с антигитлеровскими лозунгами и призывами к саботажу, а полиция сбивается с ног, пытаясь обнаружить подпольную организацию.
На пустой сцене стол, который по ходу действия превращается в носилки, укрытие или тяжелую тюремную дверь. Здесь нет ничего лишнего — только текст романа, проговариваемый с авансцены.
Фон спектакля — стена, сконструированная из личных вещей убитых и истерзанных, метафора людоедской сущности Третьего рейха. Когда приговоренные идут на казнь, их личные вещи бросают на общую свалку, чтобы насытить государственную машину Адольфа Гитлера. В финале все герои — палачи и жертвы — уже в тишине собираются на сцене, словно для последнего снимка.
Излюбленная фронтальная мизансцена Люка Персеваля стала в его новом спектакле единственным приемом. Актеры почти всегда разговаривают друг с другом, глядя в зал, а о третьем лице беседуют исключительно в его присутствии. В этот момент персонаж, о котором идет речь, поворачивается к залу спиной и играет отрешенность.
Самой сильной стороной спектакля стала музыка Лотара Мюллера, который сидит в оркестровой яме с электрогитарой и извлекает из инструмента инфернальные вопли, сирены и гулы, сотрясающие 800-местный зал «Балтийского дома».
Злопыхательство, с которым показаны сторонники фюрера, зачастую превращает спектакль в комедию. После того как следователя Эшериха отстраняют от дела, его место занимает юмористический полицейский Цотт, сыгранный в духе тюзовского помощника злодея. Он пыхтит, дрожит и запинается, ежеминутно выкрикивая нацистское приветствие. Серьезная тема становится у Люка Персеваля предметом для второсортного юмора — это вдвойне обидно: ранее режиссер не был замечен в напыщенной стилизации.
Он всегда умел выворачивать хрестоматийные произведения наизнанку, смело ломая зрительские стереотипы. Взявшись за роман, посвященный трагическим событиям из истории немецкого народа, Персеваль обменял свой талант быть неоднозначным на «шершавый язык плаката». А бурные зрительские аплодисменты были скорее всего адресованы пронзительному сюжету Ганса Фаллады, нежели новому режиссерскому прочтению.
