«Балтийский дом» перезагрузил мэтров режиссуры
Официально XXIII фестиваль «Балтийский дом» еще не завершился: «Евгений Онегин» Римаса Туминаса по техническим причинам порадует петербуржцев аж через месяц. Но подвести итог уже можно.
Программа, как обычно, была объединена емким названием, которое должно помочь зрителю выстроить фестивальный сюжет. В этом году девиз был «Русские!». Но вопрос о популярности русской классики за рубежом как-то отошел на второй план. Если у этого фестиваля и был сюжет, то связан он с ощущением глобального переустройства и театра, и жизни.
Можно ли было вообразить, что спектакль Эймунтаса Някрошюса вызовет у публики недоумение? Дантовский «Рай» оказался довольно бессмысленной и иллюстративной зарисовкой. Если раньше многочасовые действа Някрошюса держали зал на одном дыхании, то эта постановка продолжительностью час двадцать изрядно утомила.
Поэтому презентация книги «Театр Эймунтаса Някрошюса» в рамках фестиваля оказалась весьма уместной. Глубокое театроведческое исследование Ольги Мальцевой, по совпадению не успевшее захватить «Рай», как будто отделило прежнего Някрошюса от нынешнего.
Кто бы мог подумать, что тонким, нервным лириком окажется Оскарас Коршуновас? Прежде в местных широтах его знали как мастера большой формы, который любит «театр в театре» и говорит со зрителем на иллюстративном, хотя и увлекательном, языке. Исключив из спектакля «На дне» соперничество двух сестер (а оно-то и дает пьесе динамику), Коршуновас смонтировал статичные монологи-исповеди. И зритель, придвинутый к актерам максимально близко, как завороженный, а порой со спазмом в горле, следил за их не игрой, но жизнью.
— Когда литовцы получили независимость, они смогли посмотреть на русскую литературу свежим взглядом, — сказал «Известиям» профессор ГИТИСа Алексей Бартошевич. — Театры смогли ставить советских классиков вне политических мотиваций. Тот же Горький перестал быть основоположником соцреализма, которого раньше насаждали, как картошку в екатерининские времена. Спектакль Коршуноваса способен стать откровением не только для литовцев и европейцев, но и для нас самих.
В новом качестве предстал и Люк Персеваль. Отважный радикал, дающий картину жизни с предельной жесткостью, он любит переписать пьесу, а «Отелло» и вовсе был скроен из нецензурной лексики. Но в «Братьях Карамазовых» Персеваль представил театр «классический», почти литературный, с бережным отношением к слову — до той степени, что режиссерское отношение к сюжету размывается.
— В «Братьях Карамазовых» меня привлекло то, что Персеваль будто вспомнил принципы мхатовского спектакля 1910 года, — рассказал «Известиям» профессор, и.о. ректора СПбГАТИ, советник худрука Александринского театра Анатолий Чепуров. — Причем принципы эти настолько переосмыслены, что только осведомленный зритель может их прочитать. МХТ стремился инсценировать роман, не разрушив его структуры. Оптимальным решением было введение чтеца, как бы помогающего путешествовать по страницам романа. Персеваль, по-своему трактовав этот прием, поставил очень современный спектакль, адаптированный к европейскому восприятию.
Резкая смена «условий игры» лежала в основе почти всех спектаклей. Каждое из двух действий «Обломова» — а это одно из главных событий фестиваля — Алвис Херманис поставил как отдельный спектакль. Вначале нарочито бессюжетная, «атмосферная» игра в гиперреализм; затем — пружинистый, очень театральный рассказ о страсти и смерти Обломова, человека редчайшей души.
От монотонного разговорного театра до живой и обаятельной трагикомедии разогнался пятичасовой спектакль Иво ван Хове «Русские!» по Чехову. Стоило также пережить четыре часа, чтобы к финалу «Сон в летнюю ночь» Кирилла Серебренникова переродился из вульгарной игры на территории масскульта в трепетную мистерию о любви.
XXIII «Балтийский дом», как к нему ни относись, выбил зрителей из привычного состояния. Сделал всё возможное, чтобы выбить. Все эти дни он учил тому, что театр — материя, которая очень быстро меняется.
