«Пробуждение весны» сказалось на «Медее»
В «Гоголь-центре» выпустили одновременно две премьеры. На большой сцене Кирилл Серебренников поставил молодежный мюзикл «Пробуждение весны», а на малой Влад Наставшев презентовал свою эстетскую «Медею».
Мюзикл у нас принято считать жанром легким и исключительно развлекательным, не отягощенным рефлексией и не поднимающим серьезных вопросов. На самом деле мюзиклы могут быть интеллектуальными или эстетскими, политическими или гламурными, похожими на волшебную сказку или кровавый Гиньоль. Они могут рассказывать о жизни свободных художников, зараженных СПИДом, как мюзикл Rent, который собирался, да так и не осмелился привезти в Москву Михаил Швыдкой, или о временах холодной войны, как «Шахматы» Тима Райса.
Конечно, существует некий мейнстрим, и в Москву пока привозят именно такие классические постановки. Но «Пробуждение весны» Дункана Шейка и Стивена Сейтера из этой обоймы решительно выпадает. Это довольно жесткое произведение в формате рок-концерта, затрагивающее социальные проблемы, о которых у нас в театре говорить не принято: случайная беременность, нелегальные аборты, подростковые самоубийства.
Удивительно, что пьеса Франка Ведекинда, написанная более 100 лет назад, до сих пор остается актуальной. Вернее, не сама пьеса — довольно тяжеловесная, многословная и архаичная, и не проблема полового воспитания (вопрос, откуда берутся дети, для поколения эпохи интернета — уже не вопрос), а тот юношеский протест против подавления личности и тотальной несвободы, в которой до сих пор живут многие российские и не только подростки.
Где еще мог появиться такой спектакль, как не в «Гоголь-центре», упорно вскрывающем язвы современного общества? Своим бунтарским посылом он напоминает «Отморозков», ставших визитной карточкой «Седьмой студии». Но эта постановка намного сложнее. Жанр мюзикла требует от актера синтетичности — умения петь, двигаться и играть одинаково хорошо.
Это у молодых артистов Серебренникова не всегда получается, для освоения довольно сложной партитуры Дункана Шейка им просто не хватает вокальной школы. Но недочеты исполнения они искупают сумасшедшим драйвом и напором, который, кажется, может пробивать стены.
Благодаря обилию молодежного сленга в переводе Жени Беркович спектакль иногда смахивает на дискотеку с группой «Ленинград», но для целевой аудитории проекта, зрителей 16+, это, наверное, то что нужно.
Ну, а более рафинированной публике предназначена «Медея» Влада Наставшева, выпущенная одновременно с «Пробуждением весны» как бы для поддержания баланса между социальным и эстетским направлением в репертуаре.
Это минималистский спектакль, где режиссер, прежде придумывавший для актеров разные аттракционы вроде балансировки на шестах («Митина любовь») или шатких пирамидах из стульев («Страх»), совершенно отказался от декораций — только свет, дым и шумовые эффекты. Спектакль предельно аскетичен: строгие фронтальные мизансцены, скульптурные позы и ангельские голоса детей, поющих хоры из Еврипида в переводе Иосифа Бродского.
Во всем этом не было бы ничего нового, если бы не Гуня Зариня — актриса Нового Рижского театра Алвиса Херманиса, сыгравшая одну из ролей в фильме Серебренникова «Измена». Выразительное породистое лицо выдает в ней женщину других кровей, колхидскую язычницу, которая оказывается на голову выше примитивных эллинов, считающих себя носителями высокой культуры.
У этой Медеи пластика хищной птицы, растопыренные руки-крылья готовы впиться в горло врагу, рот раздирает беззвучный вопль, как на античной маске трагедии, ее взгляд подобен ударной волне, а от крика на сцену падают прожектора.
Режиссер взял самый древний вариант мифа о Медее — не Ануя, не Сенеки, а именно Еврипида, и сжал его до состояния концентрата. Собственно, весь спектакль — это развернутая проекция отчаяния обманутой женщины. Но предательство Ясона, выбравшего себе новую жену, — это не просто измена, а нарушение мирового порядка, который Медея пытается восстановить по-своему: положить на другую чашу весов столько же мук, сколько выпало на ее долю. Поэтому после убийства детей и невесты Ясона она выглядит почти умиротворенной, с улыбкой глядя на страдания мужа.
И здесь, как ни странно, чувствуется сегодняшнее трагическое мироощущение: если век вывихнул сустав, не стоит вправлять его — лучше пусть всё сгорит к чертовой матери или, как говорят в соцсетях, — «больше ада».
