В Центре Мейерхольда Людмилу Петрушевскую сыграли без рук
«Танго-квадрат» Федора Павлова-Андреевича начинается с предостережения. Прямо в буфете зрителям сообщают, что в спектакле нет одного заранее записанного звука, а действие состоит исключительно из топота ног вперемешку с текстом Людмилы Петрушевской.
Удивленная публика поднимается в фойе, усаживается и десять минут смотрит в темноту, пока из колонок играет заранее записанная фонограмма. Нервный смех обманутых зрителей прерывает капельдинерша, которая отодвигает занавеску и приглашает пройти в зал — на этот раз без шуток.
Не стоит пытаться объяснить этот театральный анекдот — гиперактивный арт-деятель Федор Павлов-Андреевич только и делает, что последовательно воплощает в жизнь заветы ОБЭРИУ. Его излюбленный прием — ампутация органов чувств, а любимая форма — абсурд. Три года назад он упаковал себя в куб, оставив снаружи только голову (перформанс Egobox), в этот раз — связал актрисам руки веревкой.
Текст Петрушевской восходит к «Горьким слезам Петры фон Кант» Райнера Фассбиндера, но у нее история о возрастной женской рефлексии перенесена из роскошной квартиры с полотном Пуссена в офис модельного агентства.
Обезумевшая от одиночества Лиза (Юлия Шимолина) измывается над секретаршей Мариной (Дина Мирбоязова), а позже безответно влюбляется в хамоватую красотку Лену (Женя Борзых), которая разговаривает с миром детскими рифмованными поговорками.
Пьеса разыгрывается на квадратном клетчатом планшете, освещенном тоскливыми офисными лампами. Актрисы вынуждены ходить, ползать, прыгать, кататься по полу, топать, дрыгаться, дефилировать, танцевать, по ходу дела измельчая текст пьесы на отдельные морфемы. Просьба превращается в рык, негодование в пение, а слово «пиар» в устах Аниты (Рамуне Ходоркайте) оборачивается жутким карканьем.
В то время как смысл слов подавляется методом их произнесения, на первый план выходит экзальтированная геометричная хореография Дины Хусейн. Если Фассбиндер в своем фильме писал изысканную барочную картину с замедленными аристократическими движениями, то Федор Павлов-Андреевич устраивает на клетчатой сцене истерику женских тел, которая говорит о содержании спектакля гораздо больше, чем произносимое вслух.
Социальный план полностью уничтожается. Героини перестают быть теми, кем они являются по программке — кутюрье, моделью, пиар-агентом и менеджером, и становятся частицами иррационального женского начала, запертого в тисках жизненных обстоятельств.
Выхода не существует — спектакль рвется на полуслове, актрисы застывают в нервном изгибе, а офисный потолок едет вниз и бьет в глаза изнурительным светом. И через секунду — снова темнота.
