О бедном таджике замолвите слово
«Гоголь-центр» завершил свою кинотрилогию спектаклем латвийского режиссера Владислава Наставшева «Страх» по мотивам фильма Райнера Вернера Фассбиндера. Рассказ о любви пожилой москвички и молодого таджикского гастарбайтера вместе с «Идиотами» Кирилла Серебренникова и «Братьями» Алексея Мизгирева составил вполне законченный триптих о маргиналах большого города.
Радикальные художники-акционисты, понаехавший люмпен-пролетариат и иммигранты из бывших советских республик — все они одинаково отторгаются обществом, и главными темами трилогии в итоге становятся нетерпимость, пугающая агрессивность и растущая ненависть в нашем с вами мире. И хотя поставлена трилогия не по современной драматургии, а по киноклассике порою полувековой давности, в ней удалось зафиксировать процессы и настроения сегодняшнего дня.
«Страх» Наставшева затрагивает наиболее острую и болезненную проблему нашего общества — национализм и набирающую силу ксенофобию, которая грозит превратиться в обыкновенный фашизм. Но как ни странно, из всех трех спектаклей этот получился самым мягким и безобидным. Возможно, потому, что в его первооснове лежит мелодрама, которая в нашем склонном к сантиментам театре неизбежно вылезла на поверхность.
Ведь «Страх съедает душу» — это, в свою очередь, ремейк классической голливудской картины Дугласа Сирка «Все, что дозволено небесам». Только Фассбиндер заменил традиционный сословный конфликт (богатая вдова и садовник) национальным (немецкая уборщица и арабский иммигрант) и словно впрыснул в мелодраматический сюжет хорошую дозу заморозки, отчего он превратился в социальный памфлет о закрытом, порабощенном предрассудками обществе, не желающем принимать чужаков.
История из жизни Германии 1970-х годов идеально легла на наши реалии. Драматургу Любови Стрижак даже не пришлось сильно переписывать сценарий, разве что добавить несколько новых персонажей — милиционера (куда ж без него?) и начальника ТСЖ, который выдает несколько убойных афоризмов вроде «русские в лифте с... не станут» и «в XXI веке стучать надо в электронной форме».
Но при всей злободневности и узнаваемости конфликтов язык пьесы довольно приблизителен, от диалогов порой веет искусственностью, привкусом пластмассы, которой на сцене вообще очень много. Главным и единственным элементом декорации Наставшев сделал белые пластиковые столы — весь спектакль актеры таскают их туда-сюда. Символизм этого решения понятен: дешевый и ломкий пластик обозначает неуют, неустроенность, неустойчивость и неестественность мира, в котором живут герои.
Иногда с его помощью режиссеру удается построить красивые метафоры: Абу сооружает из столов и стульев высоченную башню, этакую романтическую лестницу до звезд, которую потом с грохотом рушат зловредные товарки Лиды. Порою круглая столешница превращается в ритуальный барабан или щит, за ними влюбленные прячутся от летящих в них помидоров (зрителям первых рядов тоже достается). Но прием быстро исчерпывает себя, а режиссер ничего нового не предлагает.
Но в «Страхе», к счастью, есть нечто настоящее, не пластиковое — это дуэт Светланы Брагарник и Евгения Сангаджиева (он здесь оказался единственным представителем «Седьмой студии» Серебренникова). Вообще это первый спектакль, где почти во всех ролях заняты артисты бывшего Театра Гоголя. И на высоте тут оказалась именно старая гвардия — Майя Ивашкевич, Людмила Гаврилова, Ольга Забара уморительно и точно изображают вечно напуганных и зорко бдящих советских пенсионерок.
А Светлана Брагарник здесь совершает настоящий актерский подвиг. Привыкшая играть героинь, она откровенно, не стесняясь, исполняет возрастную роль и при этом отважно скачет по шатким столам. В ее отношении к молодому таджику сквозит нежное материнское чувство, но во второй части любовь преображает ее и снова делает красивой и уверенной в себе женщиной, находящей в себе силы прощать и отпускать.
В финале лирическая линия побеждает социальную, и можно было бы сказать, что любовь побеждает ненависть, но мы слишком хорошо знаем, что это не так, хотя, как и режиссер Наставшев, любим красивые сказки.
