«Когда мир стоит на пороге перемен, появляются фильмы про эпидемии»

35-й Московский международный кинофестиваль открылся блокбастером «Война миров» — о том, как герой-одиночка (Брэд Питт) спасает человечество от зомби-нашествия, причем часть действия происходит в Москве. Накануне премьеры с режиссером картины Марком Форстером («Квант милосердия») побеседовала корреспондент «Известий».

— Как вы отнеслись к идее сделать зомби-кино?

— Я его скорее воспринимаю как фильм-катастрофу, фильм про эпидемию, нежели как кино про зомби. Ведь зомби-муви — это определенный жанр, а я хотел, используя его методы, сделать фильм про глобальное бедствие, про апокалипсис. Такое было у меня намерение. Вы знаете, ведь многие люди сейчас просто испытывают страх перед будущим по разным причинам — состояние экономики, окружающей среды... Неважно. Я думаю, что фильмы-катастрофы такого рода — всегда отражение этого страха. Ты можешь спрятаться от реальности в таком кино. Но чем более реальным выглядит то, что происходит на экране, тем больше напряжение в зале.

— Этот страх и есть причина того, что тема зомби стала такой модной?

— Да, мне так кажется. Всякий раз, когда мир стоит на пороге перемен, появляются фильмы про эпидемии, глобальные катастрофы, конец света и т.д. Может быть, такое кино помогает пережить трудные времена.

— Существует некий зомби-канон, представление о том, как должны выглядеть эти существа. Вы проводили какие-то исследования? Что вас вдохновляло, когда вы их придумывали?

— Мне хотелось, чтобы их появление выглядело максимально научно обоснованным, а сами зомби вписывались в законы биологии. Я понимал, что нужен очень сильный образ, при виде которого ясно — это конец человечества. И я думаю, что образ гигантского людского муравейника вызывает именно такие чувства. Когда мне в голову пришла эта идея, я продолжил рыть дальше, читать книги о животных и насекомых, изучать, как они общаются между собой, как появляются вирусы — чтобы обосновать вспышку эпидемии в фильме.

— У вас, кстати, все мертвецы с характером — как тот зомби-доктор, который стучал зубами за стеклом.

 — Мы, кстати, долго искали подходящий звук. Все эти детали очень важны. Например, когда вирус проникает в организм, это должно быть видно по глазам, потому что глаза — окно, через которое можно заглянуть в душу.

— Я знаю, что «московская» часть фильма была значительно длиннее до финального монтажа.

 — Да. Пришлось подрезать Москву, потому что стало понятно — середина картины получилась слишком длинной. С экшн-сценами был явный перебор, нужно было что-то тихое и простое. 

— А книгу Макса Брукса, послужившую основой сценария, вы читали?

— Да, разумеется. Семь раз. В ней 54 истории выживших людей, множество рассказчиков — и, конечно, такой формат слишком громоздкий для экранизации. Мне нужен был герой. В книге как раз был такой — человек, который проводит свое расследование и записывает все эти истории. Но там он больше пассивный наблюдатель — а здесь мы сделали его ключевой фигурой истории. 

—  Обычно герой вашего кино — одинокий волк, а тут у него семья, дети и слово «дом» — пароль в телефоне. Что произошло? Вы стали старше?

— Быть всю жизнь одиноким волком — это не ответ. Тебе действительно нужны рядом те, кого ты любишь, и кто любит тебя. Это то, ради чего мы и живем, единственное, что имеет значение.

— Глянцевые журналы придумали страшилку про девушку Бонда — мол, актриса, побывавшая в этой роли, уже никогда не сможет сделать настоящую карьеру. Как насчет режиссеров? Есть ли жизнь после Бонда?

— Да нет, всё не так фатально. «Квант милосердия» стал одной из глав этой истории, частью франшизы. Продюсеры планировали, что «Скайфолл» буду тоже делать я — но я не  хотел повторять самого себя. Мне нравится пробовать что-то новое — и размер тут не имеет значения. 

— Как вам Брэд Питт? На экране он выглядит таким прекрасным отцом, а вы наверняка видели его в этой роли в реальной жизни.

— Он очень приветливый и скромный, просто классный парень. И вы правы — он и впрямь прекрасный отец.

— В начале вашего фильма герой говорит — чтобы выжить, надо двигаться, потому что движение — жизнь. Похоже, вы верны этому правилу — вас бросает из одного жанра в другой.

— Да, мне нравится эта мысль. Если нет движения — начинается стагнация. Жизнь — это длинное путешествие, и пока мы не останавливаемся, у нас есть шанс узнать ее с самых разных сторон.