Всё к тому шло: из администрации президента — в правительство; из вице-премьеров едва ли не по всему — в вице-премьеры по религиозным (каким-каким?) вопросам. Теперь вот — по собственному желанию. И едва ли дело в вялой перепалке со Следственным комитетом. Просто понятно, что филиппик против всесильного замглавы АП никто писать не стал бы — что он там в Лондоне ни скажи, — в политике (да и в любом профессиональном сообществе) как-то всегда чувствуется, против кого уже можно писать филиппики, а против кого нет. После молниеносной отставки Кудрина не осталось ощущения отыгранной карты. Растянувшаяся на полтора года отставка Суркова, похоже, как раз этот случай.
Что там произошло — бог весть. Тем более непонятно это на взгляд из Петербурга. Но я о другом — о странном впечатлении, которое отставка Суркова производит на пишущего человека, человека, который письмом зарабатывает на жизнь.
Никто не знает, был ли человек, отвечавший при президенте за внутреннюю политику, на самом деле интеллектуалом. Но мы же знаем, что в действительности имелось в виду под фразой «имидж ничто — жажда все»: важно иметь правильный имидж, и тогда пей что хочешь и сколько хочешь. До сих пор на всю страну был один-единственный крупный чиновник с имиджем интеллектуала. Книжная полка с Че Геварой в кабинете, встречи с писателями и полуподтвержденные слухи об авторстве романа «Околоноля». Даже бредовые слухи о том, что Сурков и писатель Прилепин родственники, — показательны. А долгое время бродивший по интернету бот, который везде писал, что Пелевин — это проект Суркова? Таких слухов не сочиняли и не сочинят ни про Чубайса, ни про Матвиенко, ни про Собянина.
Суркова ненавидели за «Наших», за «Идущих вместе», за «сурковскую пропаганду», но, говорят, гонорарный фонд чуть не половины изданий страны пополнялся благодаря Суркову, который мог объяснить президенту, что на борьбу с оранжевой угрозой нужно бросить батальон-другой колумнистов. Теперь, когда выяснилось, что батальон ОМОНа если и не дешевле, то уж всяко эффективнее, — на что жить колумнистам? А что делать условной Свете из Иваново теперь, когда «Наши» не нужны ни нашим ни вашим, а «Идущие вместе» не то разбрелись кто куда, не то стали православными активистами? Впрочем, это, конечно, все частности.
Главное вот что: Сурков был крупный государственный чиновник и, как любой крупный государственный чиновник, наверняка не святой, но это был единственный человек — на Старой ли площади, в Белом ли доме — с имиджем интеллектуала. Ветер перемен — в том, что такой человек больше не нужен.
Концепция служебного государства предполагает такого же служебного чиновника. Страной вроде как должны управлять такие же люди, как вот ваш председатель жилконторы: профессионалы своего дела, практичные и простые. Если человек, который отвечает за то, чтобы трубы не текли, по ночам сочиняет стихи про черных всадников, то за трубы начинаешь испытывать беспокойство.
Но правда ли это? Страна — это не только дороги, налоги, школы и больницы. Это еще и метафизика, смыслы — своего рода поэзия. Я не к тому, что за них непременно должен кто-то отвечать, нет. Я про другое: сердце даже самых ярых «белоленточников» (пусть даже никакой белой ленты еще не было) наверняка грела мысль о том, что вот есть среди государственных мужей один, который пишет романы и стихи. Неважно даже, хорошие или плохие — такой человек, с налетом романтизма, он в любом случае ближе и понятнее, чем технический чиновник, с которым — пусть он даже, например, хорошо строит дороги (ну, мало ли), — даже представить себе невозможно поговорить за империю, за либеральную идею, за суверенную демократию...
Разумеется, все это иллюзии, и в Суркове не было, наверное, ничего хорошего. Но теперь-то и иллюзии нет. Шварцевский Дракон представляет собой Государство, Государство вообще, его требовательную и угрожающую волю. Но что бы делал Ланцелот, если бы с Драконом нельзя было даже поговорить — он просто хрумкал бы? Пьесы никакой не получилось бы.
