Рейд Андерсон: «Во всех балетных труппах есть чувство соперничества» | Статьи

С 1 по 5 мая в Большом театре пройдут гастроли знаменитой труппы Штутгартского балета. В программе — «Ромео и Джульетта» в постановке известного хореографа, основателя труппы Джона Кранко и гала-концерт. С художественным руководителем труппы Рейдом Андерсоном встретилась корреспондент «Известий».

— Первый пункт вашей гастрольной программы — «Ромео и Джульетта». Это оригинальная постановка Джона Кранко или ее как-либо изменили?

— Оригинальная, ее премьера состоялась в 1962 году. В прошлом году мы отметили 50-летний юбилей этого балета, за всё это время в нем ничего не изменилось. Более того, множество раз были переделаны костюмы, но главный дизайнер оставался прежним.

— В июле москвичам предстоит увидеть еще одну работу Кранко — «Онегин», на этот раз в исполнении труппы Большого театра. Вы следите за ее подготовкой?

— Конечно. Репетиции начались еще несколько недель назад, но без моего участия. Я проводил кастинг. Подготовка к «Онегину» началась еще прошлым летом. Сейчас танцовщики учат шаги, впереди самая сложная работа. Уже есть канва балета, теперь артисты должны войти в сам балет. Им помогают два педагога-репетитора из Швеции, которые переносили «Онегина» в «Ла-Скала», ставили в Аргентине.

— Об этой постановке вы договаривались с Сергеем Филиным, и он обещал принимать активное участие в ее подготовке. Вы с ним как-либо контактируете?

— После этого ужасающего случая, который ему пришлось пережить, мы еще не виделись. Я проводил кастинг на «Онегина» в Москве спустя несколько дней после того, как всё произошло. Я был в шоке. Весь мир только и говорил об этом. К тому же в Германии Сергея очень любят. Надеюсь, он скоро поправится. Во всех балетных труппах есть чувство соперничества, но менталитет у всех разный. Я не могу представить, чтобы такое произошло, например, в Германии. Ни один из нас никогда не подумает сотворить такую страшную вещь.

— Вам удалось потанцевать под художественным руководством Джона Кранко. Каково было с ним работать?

— С одной стороны, он был очень простым человеком, с другой — абсолютно гениальным. Очень добрым, всегда открытым к общению и очень образованным. Он знал много о литературе, живописи, винах, скульптуре. И при этом никогда не зазнавался. Я не застал момент, когда он ставил «Онегина», но видел, как шла работа над «Укрощением строптивой». Когда он входил в репетиционный зал, то знал музыку, структуру, но не знал шаги. Они создавались прямо во время репетиции, и он позволял танцовщикам быть полноценными участниками создания балета. Он давал нам полную свободу в рамках установленных правил. Каждый раз тот же Онегин был не похож на предыдущего Онегина. Танец — это не движения. Это то, как эти движения интерпретируются.

— Вы Онегина тоже танцевали?

— Много раз. Но начинал я с партии князя Гремина. Тогда я только присоединился к труппе, мне было всего 19, и я уже играл пожилого человека. К Онегину я пришел, когда мне было 25.

— А сам роман Пушкина вы читали?

— Да, очень давно. Но особенность хореографии Кранко в том, что его «Онегина» может понять любой человек любой национальности, который об этой книге даже не знает. Мама там будет мамой, племянница — племянницей. Хотя всю книгу в балете передать невозможно. Но именно такая доступность делает балет «Онегин» популярным. Его ставили в Корее, Японии, на Дальнем Востоке, в Париже, Лондоне, Риме, Торонто. Теперь он будет и в России.

— Тем не менее на использование наследия Кранко действуют жесткие ограничения. Например, фрагменты балетов не разрешают танцевать представителям не Штутгартского балета...

— Иногда все-таки разрешают. Не часто, но это возможно. Все зависит от того, кто это будет и где. У наших танцовщиков преимущество, поскольку они постоянно танцуют Кранко и знают об этом все. Когда возникает такая ситуация, я могу высказать свое мнение, но в конечном итоге решает правообладатель.

— А чем вы приманиваете танцовщиков в свою труппу?

— Как правило, все начинается с нашей школы. Туда приезжают артисты со всего мира, потом они знакомятся с труппой и хотят стать ее частью. Для многих главным критерием становится возможность работать с теми, кто знал Джона. К тому же у нас богатый репертуар. Это и классика, и балеты Кеннета Макмиллана, Джона Ноймайера, Иржи Килиана, Уильяма Форсайта. В конце концов, мы вкладываемся не только в танцовщиков, но и в молодых хореографов. Это важно для меня и было важно для Джона.

— Правда ли, что в школе вы готовите танцовщиков к тому, что их карьера будет недолгой?

— Мы пытаемся это делать. Танцовщики уже молодыми должны задумываться о том, что будет после. Может быть, им стоит заняться изучением компьютера или пойти на курсы, чтобы это помогло им устроить свою жизнь, когда они закончат танцевать. А это в любом случае произойдет. Некоторым, конечно, удается продлить карьеру. Исключительные женщины танцуют до 50, иногда — до 60 лет, в зависимости от физических возможностей. Мужчины — от 30 до 40. Я настаиваю, чтобы молодые люди учились чему-то еще, не концентрировались только на балете. В итоге некоторые потом переквалифицируются в юристов, кто-то становится врачом, поваром, программистом. Танцовщики могут заниматься чем угодно, они очень умны и быстро учатся. Кто-то становится педагогом или балетмейстером. Мы помогаем как можем: организуем учебные курсы, даем им возможность тренироваться.

— В чем секрет успеха Штутгартского балета сегодня?

— В качестве, артистизме, чувстве собственного достоинства. Уважении к самим себе и своим коллегам. И в том, что мы всегда ждем от наших артистов большего. А когда ты ждешь многого от танцовщика, он тебе это дает. У нас в труппе работают артисты 27 национальностей, многие уезжают далеко от семьи, и им нужна поддержка. Мой секрет — разговоры с членами труппы. Очень важно выслушать каждого и поддержать, поэтому мои двери всегда для них открыты. Я лично знаю каждого, и тогда они чувствуют свою принадлежность к большой семье. Ведь это не просто тела, которые на тебя работают, это люди. И если ты все делаешь правильно, то складывается особая обстановка, в которой хорошо работать всем.