Каирским торговцам хочется, чтобы эта революция никогда не кончалась
— Мубарак — хорошо. Мурси — плохо, — усатый каирский таксист расплывается в улыбке, когда произносит фамилию прежнего президента и строит кислую рожу при имени второго. — Мубарак был очень-очень хороший.
Почему — объяснить не может, только тычет вверх большим пальцем. Но Мурси не любит не только усатый таксист.
С утра пятницы у президентской резиденции собирается небольшая толпа. Стоят на давно заржавевших трамвайных путях и смотрят на пятерых полицейских, охраняющих ворота дворца. Пока никто не кричит и тем более не пытается прорваться внутрь. Просто смотрят на мужчин в шлемах и с пластиковыми щитами, застывших за кольцами колючей проволоки.
Пока на улице светло, центром революционной активности остается площадь Тахрир. Полиция сюда не суется уже несколько недель, отряды стоят в отдалении, защищенные высоким бетонным забором какого-то из административных зданий. За происходящим на Тахрире полисмены следят через дырку в плитах. 
Но там уже много дней ничего не меняется: несколько сотен человек, живущих в палатках, активисты с флагами и мегафонами, зеваки и торговцы. Последних даже больше, чем носителей революционной идеи. Продают массу всего: жареные семечки, чай, печеную на передвижных буржуйках картошку. Но больше всего продавцов революционной символики. На лотках разложены маски-балаклавы с символикой местных футбольных клубов, наклейки с воззваниями к перевороту, национальные флаги и маски с белым усатым лицом Гая Фокса из фильма «V — значит вендетта».
— Мурси — предатель. Он украл у нас революцию, — вещает с сооруженной на краю площади сцены мусульманский священнослужитель. — И нам нужна новая революция.
Удивительно, но среди верующих мусульман очень многие недовольны исламистом Мухаммедом Мурси.
— Потому что он предал ислам, — объясняет пожилой Мустафа, пришедший на пятничный митинг вместе с внуком. У него аккуратная бородка, вязаная шапочка и рубашка до щиколоток. Так обычно одеваются очень верующие люди. — Ислам учит нас, что люди равны перед богом, неважно, мусульмане они, христиане или евреи. А Мурси строит свою так называемую демократию только для мусульман. Он гневит Аллаха и злит людей.
Мустафа перечисляет русских писателей, из книг которых он почерпнул революционные идеи: Пастернак, Толстой, Бакунин.
— А еще я восхищаюсь Горбачевым. Этот человек знал, что демократия не может быть для кого-то, только для всех сразу. Он мой любимый русский. Ну, если не считать дочери вашего последнего царя — Анастасии, — неожиданно заканчивает он свой перечень.
Демонстрации в городе идут почти на каждой площади. И на всех правят бал противники президента.
— Должна была быть большая акция его сторонников, но ее отменили. Опасно, — по секрету сообщает работник аппарата родной для Мурси «Партии свободы и справедливости» по имени Ахмед.
Ахмеду на вид лет 19–20, но партия уже поручает ему серьезные дела. Постоянно находясь рядом с журналистами, он фотографирует на свою зеркалку самых активных из демонстрантов, чтобы полиция потом могла опознать и найти их.
К вечеру протест перетекает к резиденции Мурси — комплексу дворцовых зданий, окруженных высоким забором. Место сбора — те самые ворота, у которых утром дежурила молчаливая пятерка полицейских. Сейчас их уже нет, караул сняли, не дожидаясь прихода толпы.
Демонстранты идут под бой барабанов, многие — с уже закрытыми лицами. Идут с безопасной стороны, противоположной той, где в преддверии акции собирается полицейский спецназ.
Но еще раньше революционеров сюда переместились торговцы символикой и прочий площадный люд, развлекающий толпу танцами или проездами на заднем колесе раздолбанного мотоцикла.
До наступления темноты протестная активность ограничивается скандированием речевок с требованием немедленной отставки Мурси и разворачиванием плакатов с похожими лозунгами. Полицейских поблизости нет.
Только солнце заходит, и через забор летят булыжники и петарды. Чуть позже, когда боеприпасы заканчиваются, демонстранты вырывают облицовочные плиты с клумб, разбивают их на удобно ложащиеся в руку куски и продолжают обстрел.
В толпе у дворца несколько тысяч человек, но видимую активность проявляют едва ли две сотни. Остальные либо молча наблюдают, либо толпятся у лотков с кукурузой и бананами.
Группа подростков в майках с надписью Ultras и черных масках на лицах, среди которых, судя по фигурам, две девушки, криками останавливают обстрел. Выбрав из толпы нескольких человек, они отправляют их распутывать колючую проволоку и разбирать металлические заграждения у ворот. 
И то и другое оттаскивают в сторону и перекрывают дорогу, по которой должны пройти полицейские. Обстрел возобновляется. Но теперь к камням и петардам присоединяются фейерверки и коктейли Молотова. Из толпы зелеными лазерными указками пытаются ослепить камеры наблюдения за забором. В дыму лучи кажутся выпущенными из бластеров зарядами.
— «Звездные войны» пошли, — шутят журналисты.
Но скоро становится не до шуток. В лицо одному из местных репортеров прилетает булыжник, у его российского коллеги вытаскивают из кармана кошелек и паспорт. Вора замечает активист-Ахмед и поднимает крик. Вора тут же хватают. Деньги и документы возвращаются журналисту, воришка скрывается в толпе.
— Нормальные люди его бы полиции сдали, но тут все мошенники и все друг друга покрывают, — заключает Ахмед.
С пятой или шестой попытки метателям горючей смеси удается поджечь ворота. С той стороны их начинают поливать водой. Чуть позже шланги появляются и над забором. Но холодный душ не успокаивает демонстрантов, интенсивность града камней лишь нарастает. Полицейским, рискнувшим подняться над стеной, приходится не сладко. У одного камень сбивает с головы шлем. Другому булыжник влетает прямо в лицо.
— Полиция, полиция. Смываемся, — громкий крик обращает толпу в бегство.
Баррикады из позаимствованных у резиденции заслонов и колючки одним ударом сметает бронированный грузовик с бульдозерным ножом. Из бойницы на крыше показывается полицейский с ружьем огромного калибра.
— Газ, быстро, респираторы на лица и бегом, — знающие полицейских в деле местные журналисты подталкивают иностранных коллег.
Бежать по замусоренной, пересеченной ржавыми рельсами дороге очень непросто. Особенно в толпе. Гранаты падают прямо под ноги, шипят и выплевывают едкий дым. Респиратор не спасает, дышать тяжело, глаза болезненно слезятся, дороги почти не разобрать. Но останавливаться нельзя. За полицейскими с ружьями-гранатометами следуют их коллеги с полутораметровыми деревянными дубинками. Сечение у дубинок — квадратное или треугольное. Удар — болезненней, чем у самого тяжелого резинового «демократизатора». А за этими ребятами идут еще и вооруженные винтовками с резиновыми пулями. Поэтому сцепить зубы и бежать, одной рукой удерживая спадающий респиратор, другой — смахивая слезы.
— Давно пора, чего они вообще ждали?, — вполголоса переговариваются скрывшиеся в безопасном переулке западные репортеры. — В любой другой стране их бы уже по камерам рассовали.
Улица у президентского дворца очищается от митингующих в считанные минуты. Демонстранты стоят метрах в ста от оперативно выставленных полицейских заслонов. Но ближе подойти не решаются. Камень — плохой оппонент резиновой пуле, да еще и выпущенной через бойницу броневика.
— На Тахрир, на Тахрир, продолжать революцию, — несется вскоре над толпой, и демонстранты пускаются в путь почти через пол-Каира.
Идут с танцами и песнями, с барабанами и флагами. Шустрые торговцы успевают к их ночному приходу перетащить свои лотки к Тахриру. Им, наверное, хочется, чтобы нынешняя революция никогда не кончалась.
