Джесси Келлерман наказал неудачливого аспиранта
В начале нынешнего века было много разговоров об упадке традиционных литературных жанров и о том, что им на смену должны прийти иные, новые; всплывал даже идиотский термин «сетература». Более того, на свет вылуплялись тексты, подразумевавшие чтение с монитора, блуждание по перекрестным ссылкам и некоторое количество временами совершенно перпендикулярных друг другу финалов.
Спустя десять с лишним лет стало очевидно, что никуда традиционные жанры не делись, читатель все так же предпочитает линейные истории нелинейным, с удовольствием заглядывает в обыкновенные сноски и примечания и любит, когда в книге один финал, а не два или три.
То, что огромный корпус текстов перепрыгнул с бумаги в недра букридеров, ничего не изменило, да и бумага не вымерла и, похоже, не вымрет. Вся эта преамбула к тому, что появляющиеся новые имена – и имена достаточно громкие – продолжают работать в том же геометрическом пространстве, что работали их предшественники.
В общем, новое поколение выбирает все те же горизонтальные строчки и точки в конце – вот только резвится внутри оных несколько иначе.
Новая книга Джесси Келлермана «Философ» как раз прямое тому доказательство. Ее герой, аспирант философского факультета, расставшийся с подружкой и никак не могущий дописать диссертацию, неожиданно находит возможность приработка: беседовать с немолодой дамой о философии.
И все бы ничего — дама даже приглашает его пожить у нее, благо дом большой и пустующих комнат хватает, но тревожное чувство овладевает читателем с каждой прочтенной страницей. Может быть, отчасти виной тому периодические экскурсы в прошлое философа, в его беспросветное детство, в котором светлых пятен и было-то, что наставник-священник да старший брат (последний в пароксизме юношеского протеста против этой самой беспросветности разбился на автомобиле отца). А может быть, сама благостность неожиданной синекуры заставляет нас подозревать, что подспудная «Ода к радости» будет играть недолго.
В сущности, дальнейшее предсказуемо. По легким намекам и аллюзиям, искусно вплетенным Келлерманом в ткань романа, мы понимаем, что дело пахнет Достоевским – ну а Ницше присутствует здесь с самого начала – скульптурная голова старины Фридриха, вернее, ее половина, служит герою подставкой для книг.
Впрочем, в какой-то момент становится не до намеков: так называемая реальность, неприятная, сальная, гнусавая, встает перед нами во всей красе. У философа впереди несколько взлетов и невероятной глубины падение, и читатель, как завороженный кролик, не может оторваться от чтения.
Это, конечно, во многом детектив, построенный от противного: нам известно все, кроме того, где и как случится возмездие. И безусловный триллер, потому что напряжение не оставляет нас даже после того, как книга оказывается закрытой. Но это и отчетливо социально-философское исследование, пусть слегка постмодернистское, с лукавым прищуром, но без улыбки: «Философ» все-таки прослеживает пути, которыми порок, пусть едва заметный и почти простительный поначалу, идет к своей кульминации.
А то, что герой романа, неудачливый, напомню, аспирант-философ, завершает повествование о собственной судьбе фразой: «…в моей природе: гадать и дивиться. Такой уж я человек», - это очередная перчатка, брошенная автором нам, читателям. Поднимем или нет – уже только наш выбор.
Джесси Келлерман. Философ. Перевод с английского Сергея Ильина. М., Фантом-Пресс, 2012.
Никто не знает лучше меня, как быстро могут пролететь два года
Начав заново бороться с так называемым творческим кризисом – уничтожать вечером то, что было написано за утро, – я ощутил первые щекочущие нервы прикосновения того, что вскоре обратилось в постоянно владевшую мной низкопробную панику.
Перечитав рукопись, я пал духом, само это занятие понемногу перекрывало кран, из которого изливались мои мысли, и в конечном счете он перестал пропускать что бы то ни было. И я занялся якобы подготовкой к работе. Составил новый список обязательного чтения. Сходил в город, купил большую маркерную доску и попытался нанести на нее сложную «карту идей» – сеть концепций, которая если что-нибудь и отражала, так только паутину, затянувшую мой мозг.
Уверив себя в том, что мне необходим доступ к новым ресурсам, я позвонил в телефонную компанию и подключился к Интернету, что, разумеется, ничего не дало, за вычетом новой возможности отвлекаться на совершенно не нужные мне вещи. Пуще всего пугало меня то, что я, похоже, утратил способность концентрироваться на срок, превышавший несколько минут.
Я набирал кусочек текста, вставал, потягивался, прогуливался, наливал себе стакан воды, прочитывал пару абзацев из не имевшей отношения к работе книги, садился, набирал еще кусочек, затем, поерзав, стирал все написанное, просматривал заголовки новостей, прогноз погоды... И в конце концов обнаруживал, что забрел в Википедию, в статью о «Сестрах Пойнтер», куда неведомым мне путем попал из статьи о моделях Крипке.
Отчаянно нуждаясь во вдохновении, я снова и снова перебирал наши с Альмой разговоры. Все те длинные, длинные, чудесные часы – они порхали, дразня меня, на периферии памяти, исчезая при первой же попытке поймать их... А когда мне везло и пальцы мои смыкались на существенной, так сказать, идее, она оказывалась бесполезной, едва-едва трепыхавшейся – без малого мертвым нежным существом, которое я раздавил в спешке.
Сама столь приятная дискурсивность, непоследовательность наших бесед не позволяла вылепить из них действенные аргументы. Мы вели разговоры иного рода. И к выводам прийти не пытались. В этом весь их смысл и состоял: думать, исследовать, не оглядываться на предельные сроки или на консультантов. А теперь Альма потребовала от меня подчинения им. Безумие! Мерзость! Я вознегодовал на нее, но тут же почувствовал себя неблагодарным скотом, а затем – человеком, пораженным параличом, подавленным... и разумеется, ни то, ни другое, ни третье писать мне не помогало.
Впрочем, одно оправдание у меня имелось – не правда ли? – и неплохое. Диссертация была лишь первым из двух стоявших на моем пути препятствий. Вторым был Эрик.
Возможно, именно это и не позволяло мне как следует сосредоточиться: меня не отпускали мысли о судебном процессе. Принятое судом решение будет опубликовано в газете, разослано всем заинтересованным сторонам, а затем возвратится в суд – после чего Эрик утратит право опротестовать его. И до того времени, решил я, мне нечего и мечтать о том, что у меня вдруг появится необходимое для творческой работы присутствие духа. В итоге к ноябрю я пришел с пустыми руками.
– Знаешь, что тебе нужно сделать? – сказал Дрю. Он встал посреди библиотеки и поднял вверх руки – точно матрос-сигнальщик. – Вечеринку устроить.
Я покривился.
– Нет, правда. Большую вечеринку, прямо здесь, в доме. Я серьезно, у него классная аура. – Он плюхнулся в одно из кресел и застонал от удовольствия. – Уххх. Вот об этом я и толкую... Как получилось, что ты меня раньше сюда не приглашал?
– Она любила покой, – ответил я, соврав лишь отчасти.
Принимать гостей Альма мне никогда не запрещала, я сам не звал их, не желая примешивать кого-либо к нашей с ней жизни. Теперь Альмы не стало и я мог показать людям, где укрывался все последнее время. Ну и похвастаться этим укрытием, чего уж там...
– Вино и сыр, а? – сказал Дрю. – Хотя нет. Ночь покера. Виски, сигары... а играть можно будет за большим столом, который в одной из первых комнат стоит.
– Это столовая, и стол в ней обеденный.
– Ну и отлично.
– Старинный.
– Тем лучше.
– Не карточный.
– Зато у него размеры идеальные. Все, что требуется, – сукном его застелить.
– Нет.
– Ладно, – сказал он и крутанул глобус. – Если передумаешь, дай мне знать.
Фрагмент романа "Философ" Джесси Келлермана предоставлен издательством "Фантом-пресс".
