Боярышня с чаркой встречает товарища Кирова
Выставка «Праздники по-русски» в Русском музее и начинается как настоящий праздник: зрителя встречает редко появляющаяся в экспозициях «Боярышня» передвижника Николая Неврева. Нарядно одетая барышня с чаркой в руках словно символизирует нехитрую мысль: гость в доме — уже праздник.
Но первые разделы выставки отданы праздникам религиозным. Пасха, Рождество, Масленица — обо всем подумали, всех вспомнили организаторы выставки и даже расширили понятие праздника до военных парадов. Хотя, казалось бы, начинается выставка как описание неофициальных праздников — военная муштра-то мало кому в радость, даже если это официозный «Парад на Дворцовой площади» Григория Чернецова.
То ли дело «Екатерингофские гулянья» (1825) Карла Гампельна (автор получил за раскрашенные офорты золотые часы от императрицы Елизаветы Алексеевны) или многочисленные изображения качелей, ледяных гор и балаганов, главных атрибутов народной радости праздников.
К увеселениям волею кураторов приписана и «Народная сцена на ярмарке в Старой Ладоге» Андрея Попова, еще одного полузабытого автора XIX века: приезд купцов — уже праздник, почти визит в «Мегу».
Вскоре понимаешь, что обилие экспонатов — скорее вред, чем польза. Не случайно экспликации, поначалу подробные и содержательные, в какой-то момент исчезают из залов: у одних кончились силы их писать, у других — читать. Из кураторского проекта экспозиция превращается в плетение ассоциаций.
250 полотен и графических листов, женских костюмов и образцов мелкой пластики из фарфора и дерева из запасников Русского музея — хороший исходный материал, хотя не самодостаточный. Сближения и переклички времен отсутствуют, а ведь «17 октября 1905 года» Репина так и просит ассоциаций с сегодняшним днем. Вряд ли таковой выглядит «Праздник Конституции» Исаака Бродского 1932 года — разве что в качестве примера того, как недолговечны политические проекты.
Удивительна и картина Александра Самохвалова «С.М. Киров принимает парад физкультурников» (1935): народ восторженно взирает на лидера ленинградских большевиков, над площадью парят глаза плакатного Ленина, зато Сталина нет ни в каком виде (может, цитата на фронтоне здания из него?).
Правители искренно верили, что праздники у народа теперь политические. Но в советском разделе показывают не только «День выборов в Верховный Совет СССР» (1949) Александра Волкова, но и «Пасху» (1975–1976) Николая Сажина — видимо, чтоб напомнить, как власть постоянно ошибается относительно вверенных ей избирателей. Непонятно лишь, почему это полотно не показывают среди пасхальных картин.
Раздел, посвященный радостям живота, впечатляет портретом писателя Алексея Толстого, запечатленного в 1940 году Кончаловским: ах, что за глыбища животных наслаждений! Глядя на портрет, понимаешь, насколько неуместно выглядят претензии к писателю в эмигрантских кругах и в среде интеллигенции. Эпикурейство было основой его жизненной философии, целью и средством одновременно.
Его служение советской власти оказывалось лишь промежуточным решением на пути к высшей цели — получать удовольствие от каждого дня. Дар слова помог достичь ему впечатляющих результатов, причем не только в социуме, но и в литературе. Правда, ему стоило бы похлопотать, чтобы портрет Кончаловского не увидели потомки. Таких разоблачений надо бояться.
Еде посвящено много работ в корпусе Бенуа — от натюрмортов «бубнововалетецев» до меню торжественных обедов, их рисовали и Васнецов, и Бенуа. Здесь вообще много красивого, включая костюмы — из Пинежского уезда Архангельской губернии, Бирюченского уезда Воронежской губернии, села Чернуха Арзамасского уезда Нижегородской губернии... Даже документальная хроника с нечленораздельным Брежневым хороша: ностальгия всегда подкупает. Но у «Праздников по-русски» нет финального аккорда.
Дело не в том, что выставка обрывается у лифта и лестницы, а хочется подняться наверх за каким-то обобщением. Набор любопытных экспонатов сам по себе еще не образует выставку. Сотни экспонатов требуют жесткой концепции, иначе они рассыпаются как бисер.
Выставка продлится до 12 марта.
