Ник Кейв вошел в контакт с россиянами
То, что делает мрачный австралийский разносчик «плохих семян» (центральный музыкальный проект Кейва — группа Nick Cave and the Bad Seeds) в рамках квартета Grinderman, только постпанковской отдушиной разностороннего автора считать не хочется. Равно как и желанием 53-летнего музыканта вернуться в пору своей молодости, проведенной с командой The Birthday Party. Скорее, Grinderman — некий полигон кейвовских фантазий и страстей, не вмещающихся в его сегодняшние замыслы.
Кричащая обезьяна кислотного окраса на обложке первого альбома Grinderman 2007 года — вполне точная метафора того, что соорудили несколько состоявшихся музыкантов, не расставшихся с первобытным естеством гаражного рока.
В 2010-м у Grinderman (все участники коллектива ныне числятся и в Bad Seeds) появился второй альбом. Для полноценной концертной программы самостоятельного материала теперь достаточно. И квартет играет полуторачасовой сейшен, не добавляя в него «сторонние» темы. Это следует знать тем, кто предполагает, что и в таком «сжатом» составе группа исполнит что-нибудь из баллад «семян». Они в герметичном действе Grinderman излишни. Животное начало здесь правит всем. И обросшим, как Робинзон Крузо, диковатым скрипачом-гитаристом-перкуссионистом Уорреном Эллисом, чьи струнные соло стремятся превзойти общий скрежет бэнда, и располагающимся чуть в тени басистом Мартином Кэйси, и «рубящим» свои барабаны Джимом Склавуносом. И, само собой, Кейвом.
Концерт в «Крокусе» начался без малейшего опоздания — уникальный для России случай. Ровно в восемь вечера Ник, накануне певший в Питере, произнес, что, проснувшись утром, не понял, что он делает здесь. Эта первая фраза из песни Mickey Mouse And The Goodbye Man отлично подходила для абсурдистско-жесткой вечеринки. Количество публики, большая часть которой скопилась в стоячей фан-зоне, нагромождение колонок и инструментов на довольно узком пространстве сцены, громкий звук превратили дорогой «Крокус» в демократичный рок-клуб, где дистанция между артистами и зрителями сведена к минимуму. Кейв, по сути, устранил ее совсем. Он сразу расположился на передовой узкой линии, разделявшей сцену и фан-зону, протянул руки к народу и тут же был фактически втянут в толпу. На Get It On он вполне мог заняться стейдж-дайвингом, но предпочел — под присмотром одного из своих техников — оставаться на высоте авансцены. Картина напоминала общение бесноватого пастыря с алчущей слова и жеста паствой.
На Heathen Child Кейв допустил к себе девушку в красном, махавшую блестящими метелками, словно солистка черлидинг-команды. Когда звучала финальная тема Grinderman, дама возникла снова, и ее гигантская тень извивалась на стенах зала, добавляя языческого эффекта происходящему. В остальное время визуальную составляющую обогащал Эллис. Он ползал по сцене, подпевал лежа, долбил маракасами по «хэту» (высоким металлическим тарелкам) и иногда получал что-то типа пинка от Кейва. В принципе, если бы сцену накрыли металлической клеткой, шоу получило бы классический вид зоопарка. Тут любопытные зеваки, тянущие руки к «зверушкам», там (за решеткой) — эти самые зверушки, воспевающие людские диковатые рефлексы. Да здравствует дарвинизм и упомянутый примат на обложке первого диска Grinderman.
Лирической паузой в тотальном панк-сеансе стала сольная кейвовская тема под гитару What I Know. Короткая передышка, мимолетная возможность услышать себя. Дальше — новый взрыв. Honey bee и призыв полететь на Марс. О’кей. Пристегнулись простынями. Летим.
