Юрий Любимов попрощался с родной Таганкой
«Я рад вас видеть, и я прощаюсь с вами», — сказал Юрий Петрович зрителям, встретившим его стоя овацией. Держался он просто и с достоинством, будто речь шла не о прощании с делом всей жизни, а о рядовом увольнении по собственному желанию. «Я благодарен вам за то, что вы ходили сюда почти полвека. Но сейчас создалась ситуация, когда я больше не могу работать с этой труппой, с моей бывшей труппой. Я человек свободный и умру свободным, не прикрепленным ни к какому подразделению».
Тут с галерки понеслось: «Оставайтесь, Юрий Петрович», «Кто они без вас?» и даже «Гоните их в шею». Предложения были поддержаны дружными аплодисментами. Взволнованные зрители несли мэтру цветы и даже пытались произносить речи о великой роли Любимова в Театре на Таганке, но режиссер их остановил: «Не надо устраивать здесь митинг. Пожалейте актеров, им нужно играть. А мое решение окончательное — я ухожу». И тут же прибавил: «Начальство самое высокое знает об этом и ищет выход из создавшейся ситуации. Я подожду. Если оно найдет хороший выход, я останусь». Свое понимание «хорошего выхода» Юрий Любимов озвучивал уже неоднократно — это переход на автономию и контрактную систему, которой актеры боятся как огня, потому что не хотят оказаться на улице без работы.
Выходить на сцену после такой неприятной преамбулы артистам было нелегко, ведь зал ясно высказался против них. Но они честно отработали этот вечер. А большего и не требовалось. Вчера стало очевидно, как мало для великого режиссера значит актерская индивидуальность. Его последние спектакли — это крепкие формальные конструкции, которые будут держаться независимо от актера. Люди здесь играют роль строительного материала наравне со светом, звуком, декорацией, из которого режиссер мастерски лепит свои фирменные коллажи. В премьерной «Маске и душе», посвященной жизни и творчеству Чехова, они все исполняют по нескольку ролей: чеховских персонажей и современников, и среди них нет незаменимых — исполнителей можно перетасовать, убрать, поставить новых, и в спектакле по большому счету ничего не изменится. Даже сам доктор Чехов (Андрей Смиреннов), выходящий на сцену собственной персоной в узнаваемом пенсне и шляпе, тут не больше чем резонер, сообщающий публике важные для режиссера соображения.
Свою вольную композицию по Чехову (сюда вошли ранние рассказы и фрагмент повести «Степь») Любимов сочиняет на любимую тему — художник и толпа, художник и власть. Антон Павлович Чехов, к счастью или нет, не дожил до революции, но режиссер вводит в спектакль его современников — Бунина, Горького, Шаляпина, сполна хлебнувших от советской власти. Оригинальнее всех на сцене появляется Мейерхольд — не как живой человек, а как имя, составленное из букв-кубиков, со страшным грохотом падающих с колосников. Никакому актеру такого эффекта не достичь.
Есть в спектакле важный элемент сценографии — огромная кисть руки, выполненная по эскизу Эрнста Неизвестного. Чья это рука, становится ясно, когда на сцене появляются персонажи байроновской поэмы «Каин». Выспренний романтический слог выглядит чужеродным в мире Чехова. Но ситуация Каина, который сидит на деснице Божией и ропщет против своего создателя, задает смысловой вектор всему спектаклю. В нем Чехов-творец, Чехов-человек противопоставлен маскам — персонажам его рассказов, в основном мелким, суетливым людишкам. Сегодня здесь явно просматривается еще одна параллель — режиссера-демиурга и его артистов, бунтующих против своего Пигмалиона. Так что слова Чехова вдруг звучат с пугающей актуальностью и горечью: «С каким удовольствием русский человек низвергает кумиров. Ему, кажется, доставляет удовольствие втаптывать в грязь того, кого вчера превозносил». И когда в финале могучая рука начинает прощально махать зрителям, поневоле берет оторопь. Неужели последняя премьера Мастера оказалась пророческой?
