Новые песни о старости
Одним из самых ожидаемых событий фестиваля NET являлся спектакль мюнхенского театра "Каммершпиле" "Поздние соседи", поставленный Алвисом Херманисом по рассказам Исаака Башевиса Зингера. Столичные зрители не были обмануты: немецкая актерская школа в сочетании с мягкой славянской режиссурой дала отличный результат.
Тема отцов, прошлого, старости и умирания - одна из главных в творчестве Алвиса Херманиса. Ему удается рассказывать об этом светло, без ужаса и трагизма. В его последнем рижском спектакле "Вечеринка на кладбище", показанном недавно на фестивале "Сезон Станиславского", даже смерть выглядит по-житейски спокойно, без надрыва: ухоженные могилки, нарядные родственники, семейные традиции. Этим же позитивным мировосприятием отмечена и постановка мюнхенского "Каммершпиле". Хотя в тексте Исаака Башевиса Зингера к этому нет особенных предпосылок.
В рассказе "Поздние соседи" речь идет о богатом польском еврее, который доживает свой век в Майами. Но ни пальмы за окном, ни ценные бумаги в банке не способны скрасить его одинокую старость. В постановке Алвиса Херманиса этот подпольный миллионер мало чем отличается от обычного советского пенсионера. Он держит деньги в коробке с кукурузными хлопьями, смотрит маленький черно-белый телевизор и хранит воспоминания в потертом фотоальбоме. Разве что привычка смешивать молоко с кока-колой и интересоваться биржевыми новостями выдает в нем жителя Америки.
Спектакль начинается с длинной натуралистической зарисовки, такой подробной и неспешной, что жителю современного суетного мегаполиса кажется, будто его магнитофон переключили на тягучую замедленную скорость. Четверть часа зрители наблюдают, как пожилой человек ворочается в постели, кряхтит, пускает газы, с трудом встает и шаркает в туалет, ложится обратно, с усилием забрасывая на кровать дряблые бессильные ноги, а через пять минут вся процедура повторяется снова - старик страдает недержанием. Смотреть на это мучительно и в то же время смешно. Актер Андре Юнг с его накладной лысиной и бутафорскими толщинками на животе не боится выглядеть жалким и нелепым, балансируя при этом на очень тонкой грани: чуть переберешь с физиологизмом - получишь брезгливое отторжение, нажмешь на жалость - скатишься в слезливую сентиментальность. Его партнерша Барбара Нюссе играет совсем в другом, эксцентрическом ключе. Ее героиня, взбалмошная молодящаяся дама лет под семьдесят, обильно красится, носит туфли на шпильках и строит глазки мужчинам. Зазывая соседа в гости, она вьется вокруг него, исполняя чуть ли не танец с бубном, и беспрерывно хохочет. Но вскоре зрители понимают, что причина такого неадекватного поведения - душевное расстройство после смерти любимого мужа. Ее отчаянная попытка вернуться к жизни и испытать новое чувство заканчивается провалом. После первого же неловкого поцелуя женщина выбрасывается из окна, оставляя героя наедине с его ожившими было мечтами о счастье. И только тогда он понимает, как одинок был все эти годы без жены, без детей, без друзей. По Херманису получается, что самое страшное в старости - не увядшее тело и болезни, а именно одиночество.
Во второй части спектакля, поставленной по рассказу "Сеанс", режиссер дает героям возможность опереться на чье-то плечо. Опустившийся ученый доктор Калишер, вынужденный жить на жалкое страховое пособие, ходит к полуграмотной румынской эмигрантке миссис Копицкой, помешанной на восточной экзотике и оккультных науках (постоянный соавтор Херманиса художник Моника Пормале выстроила на сцене узкий павильон, до отказа набитый безделушками из индийских магазинчиков). Но не столько из-за спиритических сеансов, на которых эта экзальтированная шарлатанка вызывает дух его погибшей в концлагерях возлюбленной, а ради скудного обеда и какого-никакого, а все же человеческого тепла. Одинокая женщина явно имеет на него виды. Ее не способны оттолкнуть ни грязные жидкие волосы, ни залитая чаем рубашка, ни отвратительная привычка по-заячьи грызть печенье. И даже постыдный случай, когда кавалер обмочился, не дойдя до туалета, она оборачивает в свою пользу и оставляет его у себя, переодев в одежду покойного мужа.
Юнг и Нюссе в этой миниатюре преображаются до неузнаваемости, так что некоторые зрители даже удивляются, когда в финале на поклоны выходят только двое актеров. Немецкие актеры играют остро и жестко, на грани гротеска, заставляя публику хохотать над немощью своих героев, что в русской театральной традиции вообще-то немыслимо. Но в постановке Алвиса Херманиса немецкая трезвость и плакатность актерской игры уравновешены мягким и даже любовным взглядом режиссера, который явно симпатизирует всем своим неприкаянным героям. Поэтому ты выходишь из театра не с твердым намерением броситься с балкона, как только стукнет 60, а мурлыкая под нос легкомысленную песенку Дайаны Кролл о любви.
