Неизвестный Левитан
В Третьяковской галерее открылась большая экспозиция, приуроченная к 150-летию Исаака Левитана. Всенародно любимый пейзажист представлен здесь не только знаменитыми хитами вроде "Золотой осени" и "Тихой обители", но и работами, которые зрителям практически неизвестны.
Одно из сильнейших впечатлений, производимых выставкой, обусловлено ее размахом. Здесь собраны три сотни произведений юбиляра из 17 российских музеев и еще двух иностранных - из Минска и Иерусалима. Привлечено и несколько частных коллекций. В сумме получилась столь масштабная монография, что требуются определенные усилия, чтобы мысленно расставить увиденное по местам. Дело в том, что Исаак Левитан умер в возрасте всего-то сорока лет от роду. Весь его творческий путь уместился в два десятилетия с хвостиком. Оттого и вызывает удивление та продуктивность, с которой он работал. Ведь любая картина - это конечный продукт, которому по технологии той поры обязательно предшествовали эскизы, этюды, варианты. В умозрении границы выставки можно раздвинуть до такой степени, что голова пойдет кругом. В таких случаях обычно говорят: "Автор спешил жить и творить, будто предчувствуя скорую кончину".
Но постепенно количественные параметры уходят на периферию восприятия. Дело все-таки не в одном лишь трудолюбии Левитана, а главным образом в его гениальности. Вот и втягиваешься незаметно для себя в некое мини-исследование: в чем же секрет? Окончательная разгадка недостижима, конечно, но собственных маленьких открытий не миновать. Например, обнаруживается, что Исаак Ильич был незаурядным декоративистом. Иначе говоря, строил свои пейзажи по законам ритма и колорита, не оставляя места случайностям. Левитан выглядит гораздо большим эстетом, чем его коллеги из "Общества передвижных выставок". В этом он ближе к позиции "Мира искусства". Но откуда же ощущение простоты и естественности, которых декадентам частенько не хватало? Так на то и гений.
А еще Левитану было свойственно аллегорическое понимание природных состояний, и тут он снова близок к ранним символистам. Но, в отличие от них, он никогда не сочинительствовал, не апеллировал к мистическому и сверхъестественному. Наиболее эпические его полотна вроде "Над вечным покоем" или "Озера" (эту картину автор даже хотел назвать словом "Русь", но постеснялся излишнего пафоса) все равно вытекают из натурных наблюдений. Художник лишь комбинировал природные мотивы, пытаясь наделить свои композиции особой выразительной силой. Ничего фантастического, намекающего на "другую реальность" вы у него не найдете.
Для людей экзальтированных, ищущих во всем иносказания, это качество работ Левитана не является, пожалуй, большим достоинством - но он и не стремился подыгрывать вкусам, которые противоречили его собственным. Свою сверхзадачу он реализовывал так, как ее осознавал. Любопытно, что его пейзажная манера, основанная на очень индивидуальных поисках и переживаниях, полюбилась самой широкой публике. Поистине тот случай, когда отказ от "дешевой популярности" ведет к народному признанию.
Юбилейная экспозиция структурирована вроде бы без затей и выкрутасов, сугубо по хронологии. Однако парадный зал в Третьяковке на Крымском Валу настолько сложен для устройства выставок, что обещанная ясность планировки так и не выявляется. Ранний Левитан все равно смешивается с поздним. Двигаться поступательно от раздела к разделу, как подразумевали кураторы, не очень получается: у глаза собственная логика, она и руководит посетителем. Впрочем, если не торопиться к выходу после первой эмоциональной пробежки, то разобраться, что здесь к чему, нетрудно.
От произведений еще студенческой поры (одно из них, под названием "Осенний день. Сокольники", у юного автора приобрел Павел Третьяков, что положило начало их продолжительному альянсу) дисциплинированный зритель вскоре доберется до крымских этюдов, потом до знаменитого цикла, созданного в Плесе, потом до тех самых пейзажных аллегорий и до работ, сделанных в Европе. Наверняка неожиданными покажутся последние, писанные в год смерти, пейзажи с бурной экспрессией. А большой графический раздел и вовсе выглядит сюрпризом: левитановских рисунков, пастелей, литографий не видел вживую практически никто, кроме специалистов. К основной экспозиции примыкает архивная часть - с фотографиями, письмами, каталогами прижизненных выставок.
Возможно, для кого-то окажется открытием, что Левитан совсем не радостный художник. Элегическая грусть в его "пейзажах настроения" преобладает над любыми другими эмоциями. Но это та грусть, которая не рождает уныния. Она мудра, светла и очень созвучна каждому, кто привык вглядываться в природу не только ради поисков удобного места для пикника. Порою кажется, что нашим современникам уже не дано оценить эту интонацию в полной мере - слишком сильно изменились времена и нравы. Но шансы всегда остаются.
