Принцесса и идиот
В Театре им. Пушкина состоялась премьера спектакля "Турандот", который поставил Константин Богомолов, доказавший, что громкие провалы в нашем театре все-таки еще возможны. И они стоят иных театральных удач.
Прежде чем начать разговор о самой премьере, стоит сказать все же несколько слов о публике. Такого исхода зрителей из зала, какой мне довелось наблюдать на "Принцессе Турандот" Константина Богомолова, обычно удостаиваются в России исключительно фестивальные спектакли. Принято считать, что это проблема самих спектаклей. Между тем это куда чаще проблема самой российской - и особенно московской - публики. Она (публика) готова поглощать с удовольствием и даже причмокиванием бенефисную халтуру и идущие там и сям идиотские комедии ни о чем. Она никогда не уйдет с пыльной музейной постановки в шелках и кринолинах. Она готова смотреть талантливые, не очень талантливые и даже са-а-авсем не талантливые спектакли, сделанные, как говорится, "по школе". Она кое-как проглотит некий эксперимент, поставленный в камерном пространстве. Но увидеть нечто провокативное на большой сцене выше ее сил.
Между тем спектакль Богомолова, решительно отвергнутый значительной частью зрителей (кто-то из задних рядов даже крикнул в финале "Позор!") и, по всей видимости, весьма прохладно принятый внутри самого театра, как минимум стоит того, чтобы досмотреть его до конца и проследить за ходом режиссерской мысли, которая тут все же - в отличие от большинства спектаклей, на ура принимаемых нашей аудиторией, - наличествует. Более того, ход этой самой мысли на протяжении часа заставлял меня с интересом смотреть на сцену. А час - это в театре совсем немало.
Почти час решение режиссера соединить в рамках спектакля сказку Гоцци о капризной и жестокой принцессе и "Идиота" Достоевского казалось мне не только возможным, но и продуктивным. Калаф, носящий в сердце образ прекрасной дамы, и впрямь вызывает в памяти образ Мышкина. И тот и другой - пушкинский "рыцарь бедный", который "имел одно виденье, непостижное уму". И тот и другой влюблены не столько в реальную женщину (в одном случае просто падшую, во втором - жестокую и капризную), сколько в некий выдуманный ими идеал.
Как и Мышкин, Калаф и впрямь немного не от мира сего. То есть не от мира, где царят жестокие кровопролитные нравы. Смешно придуманы знаменитые гоцциевские маски (Тарталья, Панталоне и пр.), которые представлены у Богомолова тремя девочками-школьницами в коротеньких юбочках, трогательно поющими рифмованные пионерские страшилки. Очень точно уловлено важное и для "Турандот", и для "Идиота" влечение героев к смерти, то бишь пресловутое переплетение Эроса и Танатоса. Символизирующий Танатос маленький черный гробик и метлы, сооруженные из отсеченных голов женихов, прилагаются. Это тоже кажется оправданным и забавным.
В сущности, как это ни парадоксально, Богомолов пошел в своей "Принцессе Турандот" путем Вахтангова, пытавшегося совместить в рамках легендарного спектакля подлинность (даже трагический накал) чувств и острую театральность. По ходу дела о вахтанговском трагизме как-то позабыли, а театральность, явно упростив замысел великого режиссера, окрестили праздничной. Так вот, праздничную театральность Богомолов превратил в совсем непраздничную и умело выявил ее несколько инфантильную природу. Ведь прелестная сказка Гоцци положа руку на сердце и впрямь обнаруживает немало общего с черным детским юмором.
Что же до подлинности переживаний, то ее режиссер как раз и попытался передать через идентификацию героев с персонажами "Идиота". Поначалу, повторюсь, этот ход работает. И когда школьницы-маски ведут первый диалог с Калафом, забредшим в криминальный мир отеля China (сценография Ларисы Ломакиной на сей раз очень уместна и точна), органично преображаются в сестер Епанчиных. И когда отец Турандот Альтоум (Виктор Вержбицкий) обнаруживает сходство с Тоцким. Да и сам Калаф (он же Мышкин) в исполнении недавнего выпускника курса Олега Кудряшова Андрея Сиротина тоже поначалу хорош, органичен, свеж.
Но чем дальше, тем больше спектакль начинает буксовать и обнаруживать концептуальные навороты, описанные у Чехова меткой фразой "потяни меня за палец". Мало того что Альтоум, как выясняется, состоит в инцестуальной связи с дочерью. Мало того что идентифицируемый поначалу с Тоцким, он в финале обнаруживает недвусмысленное сходство с Рогожиным и приканчивает-таки свою Турандот Филипповну. Это бы еще куда ни шло... Но и сама Турандот (Александра Урсуляк) вдруг (ой, мама!) оказывается у Богомолова матерью Калафа. Что делает во всей этой истории Адельма, тоже наряженная в костюм школьницы, непонятно совершенно. С образом Аглаи ее образ никак не рифмуется.
Чем дальше, тем яснее становится, что счастливую догадку о Калафе-Мышкине режиссеру имело смысл запрятать внутрь сюжета о Турандот. Именно запрятать, намекать зрителю на это сходство, сделать так, чтобы трагический сюжет Достоевского временами проступал сквозь лукавый сюжет фьябы. Но механическое наложение одного произведения на другое приводит лишь к тому, что мощный и величественный роман Достоевского явно выдается вперед и буквально подавляет собой незамысловатую пьесу Гоцци. Сказка о Турандот во второй части спектакля в буквальном смысле начинает путаться у режиссера и артистов под ногами. Она им уже не нужна.
Но сыграть коллизию "Идиота" в полный рост, да еще сыграть на большой сцене они явно не могут. Им для этого не хватает ни внутренней содержательности, ни темперамента, ни, признаться, режиссерского разбора. Смотреть на Калафа-Сиротина, имеющего отдаленное сходство с Мышкиным, было бы, наверное, интересно. Смотреть на Мышкина, так и остающегося в маске сказочного принца, и на Сиротина, так и не могущего выпрыгнуть из амплуа милого юноши из интеллигентной московской семьи, - скучно.
В результате не Гоцци у Богомолова усложняется до Достоевского, а роман Достоевского упрощается до сказки Гоцци. Проще говоря, архитектура этого спектакля, увлекательно смотрящаяся в виде эскиза, совершенно не учитывает законов театральной тектоники. В ней не хватает подпорок, несущих конструкций, контрфорсов и т.д. Впрочем, к исходу из зала зрителей, в подавляющем большинстве явно не помнящих содержания "Идиота", это все не имеет никакого отношения. Им-то просто недодали "праздничной театральности". И "Позор!" в данном случае все же хочется крикнуть не режиссеру, а им.
