Поэт в Канаде больше, чем поэт

После трехчасового концерта в двух отделениях 76-летний мэтр изысканно взмахнул шляпой, молитвенно сложил ладони у груди, признательно поклонился восторженно рукоплескавшей публике и вприпрыжку покинул кремлевскую сцену.

Схохмить в этот вечер по поводу известного сходства "Лаванды" Владимира Матецкого и коэновского хита "Dance Me To The End Of Love" удалось далеко не всем желающим. Декадентский реквием, навеянный канадскому пииту рассказами о некоторых специфических традициях, существовавших в нацистских концлагерях, прозвучал в самом начале программы, когда по меньшей мере треть зрителей, стремившихся на единственное свидание с Коэном, еще топталась в длинной очереди к Кутафьей башне Кремля. По обыкновению чертыхаясь в адрес разнообразных отечественных стражников, не умеющих обеспечить нормальный вход ни на одно массовое мероприятие. Кто-то робко надеялся, что концерт "задержат" на часок (что в России опять-таки происходит регулярно). Но Коэн был весьма пунктуален. Поэтому стартовую часть его перфоманса, акцентированную на композициях, вошедших в саундтреки к известным фильмам, многие прослушивали параллельно с поиском свободных мест в темном зале.

Уже пролетела "The Future" из стоуновских "Прирожденных убийц", и тема из картины "Маккейб и миссис Миллер", и знаменитая "Everybody Knows" из мрачной ленты "Врубай на полную катушку", а народ все шел и шел. В сакраментальную атмосферу происходящего это "броуновское движение", конечно, вносило ощутимую деструктивность. Все "улеглось" примерно к середине первого отделения, когда Леонард, словно наедине с собой, обернувшись в свою "шестидесятническую" молодость, пропел "Chelsea Hotel No. 2". Он и до этой минуты, разумеется, был различим и централен в окружении тонко чувствующего его бэнда, бэк-вокалисток - драйвовых сестер Уэбб, обладающих даже акробатическими навыками, и длинных занавесов, театрально менявших окраску. Но вспоминая "ту" в "Челси-отеле", Коэн, кажется, заставил зал окончательно сконцентрироваться на нем и его чувственной летописи. Мастер проводил аудиторию на антракт еще двумя композициями из "Прирожденных убийц" - "Waiting For The Miracle" и "Anthem". Исполняя псалом, он опустился на колени - не бессильно, не старчески, не покорно, а с неким стоическим благородством мудреца, почитающего Всевышнего, но ничего не страшащегося, не просящего, не паникующего.

Второе отделение Коэн открыл фактически сольным блоком. Спел свою древнюю "Сюзанну", в середине 1960-х "раскрученную" фолк-дивой Джуди Коллинз. Затем взял гитару, напомнив о собственном кантри-прошлом. И, наконец, зазвучала "Sisters Of Mercy", подхваченная всем аккомпанировавшим "могучему старику" составом. С особым лиризмом и поэтическим шармом Коэн исполнил романсовую "Gypsy's Wife", после которой ключевое его творение "Hallelujah" возникло как-то неожиданно и прозвучало не столько эпически, сколько пастельно, мягко, будто громким шепотом. Хотя драматургически хорошо сплелось с исполненной следом "I'm Your Man". После "Take This Waltz" Коэн покинул сцену, но его быстро вернули усиленными овациями. И три финальных темы, включая кодовую "Closing Time", получились самым доверительно-коммуникабельным блоком концерта.

Старина Леонард рассыпался в признательности к здешней публике. Сказал, что если бы не разные "обстоятельства", пел бы хоть ночь напролет, а под вещь 1988-го - "First We Take Manhattan" ("Вначале мы захватим Манхэттен") - пообещал затем "взять" и Кремль.