Новый пацифизм
Пьеса представителя "новой драмы" Юрия Клавдиева, поставленная основателем движения SounDrama Владимиром Панковым, оказалась резким высказыванием о войне.
Раньше мы твердо знали, что войны бывают завоевательные, освободительные, империалистические, народные, преступные, справедливые и, наконец, - когда они ведутся "с силой темною, с проклятою ордой" - священные. Новое время предложило новый взгляд. Война бывает только бессмысленной, грязной, превращающей человека в убийцу.
Пьеса Юрия Клавдиева, в прошлом тольяттинского рэпера, в настоящем - известного драматурга, выразила это протестное пацифистское умонастроение с плакатной ясностью. Его монодраму вряд ли можно назвать пьесой в привычном смысле этого слова. Хотя кто ж нынче пишет "привычные" пьесы! "Я, пулеметчик" - это разом и лирическое высказывание, и филиппика, и манифест, и монолог, и диалог. Это такой словесный сель - характерная примета "новой драмы", главным героем которой оказался не герой, не человек толпы и даже не народ (читай - плебс), а сам язык. И у Павла Пряжко, и у Клавдиева, и у Пресняковых, и у Дурненковых лексические конструкции в конце концов важнее характеров, а эмоции важнее смысловых конструкций. И то, как рваное сознание героев и дробная структура пьесы мирно уживаются у Клавдиева с плакатной внятностью месседжа, достойно отдельного разговора. Но мы оставим этот разговор на потом. А пока вернемся к месседжу: война - это разборка.
Владимир Панков поставил свой спектакль в помещении "Проект Fabrika". В данном случае спектаклю и стены помогают - обшарпанные, облупившиеся, обрамленные ржавыми подпорками и мостками. В нос бьет запах пересохшей штукатурки. Сцена и зал примерно равновелики и в равной степени невелики. В этом тесном и пахучем дискомфорте пьеса Клавдиева смотрится особенно выразительно. Большая часть игрового пространства уставлена ступенчатыми ширмами, затянутыми красной драпировкой. На самой верхотуре задрапированного "мавзолея" мелькают огоньки музыкального синтезатора. В спектакле Панкова, как всегда, много и громко поют, так что на эстетику агитбригады накладывается драйв рок-концерта. Когда Панков ставил Шекспира или Гоголя, эти "саундрамовские" шумовые эффекты скорее раздражали, чем впечатляли. Но пьесе Клавдиева они в самый раз. Они работают здесь как эдакий усилитель смысла.
Даже очень глупый зритель обязательно догадается на спектакле студии SounDrama, что политики - это зловредное племя. Они (политики) появляются из ширм и являют собой истинный кукольный гиньоль (на каждом артисте мягкая латексная маска). На разных языках и на разные лады эти люди-куклы с узнаваемыми лицами говорят нам о борьбе за справедливость, о войне с терроризмом, о противостоянии насилию. И мы конечно же не верим их речам, ибо мы видим, во что превращает человека война.
Текст Клавдиева разложен в спектакле на три главных голоса: женщина на войне - мать, жена, санитарка (Анастасия Сычева), ветеран ВОВ, он же дед главного героя (Андрей Заводюк), наконец, сам главный герой (превосходный Алексей Черных). Поначалу кажется, что герой этот - тоже участник какой-то современной военной кампании. Не важно, какой именно - чеченской, афганской, иракской. Только ближе к финалу мы окончательно поймем, что человек с ружьем, а точнее, с автоматом - не безымянный солдат, а типичный персонаж криминальных хроник. А его товарищи по оружию - братки.
И тут плакатный антивоенный пафос спектакля приобретает свой полемический задор. Ибо Клавдиев утверждает, что разборки, которые ведутся на уровне уличных банд, и военные действия, которые ведут большие страны, - это в сущности одно и то же. Причем одно и то же со всех воюющих сторон.
Пожалуй, самый сильный эпизод спектакля - монолог деда, которого очень интересно и сдержанно играет Андрей Заводюк. Дед вспоминает, как выброшенные взрывом с военных кораблей в море солдаты не поплыли к берегу, чтобы проплеваться, проблеваться от соленой воды с соляркой и продолжить жить, а рефлекторно продолжали мочить (во всех смыслах этого слова) противника. Воля к смерти оказалась сильнее воли к жизни. И в контексте пьесы воспеваемое прежде на все лады самоотверженное желание уничтожить врага воспринимается тут не как героика, а как чудовищный звериный инстинкт. Это новое отношение ко всякой войне, зафиксированное Клавдиевым, может вызвать несогласие, но ему трудно отказать в искренности и художественной убедительности. У войны, утверждает Клавдиев, не женское, не героическое, не романтическое, не священное лицо. У нее вообще нет лица. Один только череп с пустыми глазницами.
