"Капитал" там правит бал

На проходящем в Москве театральном фестивале "Территория" сыграли спектакль знаменитой немецко-швейцарской группы "Римини Протокол" "Карл Маркс. Капитал. Том первый".

Выяснилось, что полуторачасовые рассуждения о политэкономии капитализма можно при желании превратить в увлекательное театральное зрелище.

Кто из нас не читал старика Маркса?!

Положа руку на сердце, почти никто не читал. В лучшем случае пролистывали. В худшем - довольствовались цитатами из учебников.

Справедливости ради надо бы уточнить, что людей, не читавших Гегеля, Фейербаха, Адама Смита или Давида Рикардо, на свете неизмеримо больше, чем не читавших Маркса. Но не читавшие Смита или Фейербаха не имеют об этих авторах никакого мнения. О Марксе же готов толковать даже ленивый. Его учение всесильно, потому что оно общедоступно. Точнее, потому что его легко сделать общедоступным. Потому что из него легко вылущиваются лозунги. Потому что хитрые теоретические постулаты и формулы автор "Капитала" превратил в конце концов в руководство к действию.

Вряд ли учение о прибавочной стоимости (идею которой сформулировал вообще-то не Маркс, а его предшественники) оказалось бы в свое время столь популярным в интеллектуальных кругах, если бы за сугубо экономическими терминами и формулами у немецкого мыслителя не маячило зарево революции.

На первый взгляд, авторы спектакля Хельгард Хауг и Даниэль Ветцель сотворили действо в духе "перечитывая заново", призванное доказать актуальность марксовых идей в мире, где - пардон за рифму - бал правит капитал. Большая часть подмостков занята огромным, во все зеркало сцены книжным шкафом, в котором собрания сочинений Маркса, Энгельса, Ленина и даже И.В. Сталина перемежаются с вымпелами за доблестный труд, бюстами Мао Цзэдуна и прочей революционной параферналией. Вытесненные шкафом на узкую полоску авансцены восемь участников спектакля пытаются примерить марксовы постулаты к собственной жизни и одновременно рассказывают нам о событиях этой самой жизни. Тут надо бы уточнить одну важную вещь...

Дело в том, что участниками спектаклей "Римини Протокол" (Хельгард Хауг и Даниэль Ветцель основали ее некогда вместе со Штефаном Кэги) никогда не бывают артисты. Тут вообще отброшен сам принцип перевоплощения. Люди в театральных опусах прославленной троицы всегда изображают себя самих и говорят от собственного имени. Так что кастинг сам по себе имеет для "Римини Протокол" содержательный смысл.

В данном случае на сцене сошлись: Томас Кучинский, последний директор Института экономической истории ГДР, съевший на Марксе и его "Капитале" собаку, рижанин Талвалдис Маргевич, борец с цензурой в советские времена, ставший в 90-е советником президента Латвии (в спектакле он говорит по-русски), Иохан Нот, типичный левак 60-х, прилюдно сжигавший купюры на площади, ставший убежденным маоистом и работавший в Китае, Франциска Цверг, переводившая на немецкий воспоминания Бориса Ельцина, Ральф Варнхольц, просадивший все свои деньги на игральных автоматах, Кристиан Шпремберг, слепой работник call-центра, мечтающий выиграть миллион в одной из телевикторин...

Из переплетения судеб и голосов этих очень разных людей, которые, похоже, были совершенно незнакомы друг с другом до начала репетиций, и складывается спектакль. И вроде бы жизнь каждого из них - и бойко шпарящего цитатами из классика Кучинского, и бесшабашного Варнхольца, наверняка никогда не державшего "Капитала" в руках, - так или иначе подчиняется выведенным Марксом законам. Но если бы этот остроумный спектакль сводился только к утверждению, что тот капиталистический строй, который описал в своем классическом труде знаменитый экономист, по сути, никуда не делся, что учение Маркса, несмотря на российские, китайские, камбоджийские и прочие искажения, по-прежнему всесильно, он бы остался всего лишь рассказанным театральным языком политическим памфлетом.

В спектакле "Римини Протокол" меж тем звучит и иная мысль. Она проясняется по мере того, как повествование от конца 40-х годов продвигается вперед к нулевым (годы, написанные поверх страницы "Капитала", высвечиваются на телевизионном мониторе). "Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет" - вот, если задуматься, сформулированная другим великим немцем мысль этого спектакля. Ведь прихотливые повороты судеб бесконечно далеких друг от друга людей невозможно описать никакими формулами. Так же как не укладываются в формулы их увлечения, попытки сколотить состояния, страстные протесты против несправедливости. Вот они стоят неподалеку друг от друга - молодой человек, клеймящий транснациональные корпорации, и пожилой человек, разочаровавшийся в маоизме, игрок, отказавшийся от пагубной страсти, и марксист, прижимающий томик "Капитала" к груди. И всем им на этой тесной сцене находится место. И никому они уже ничего не доказывают. Кажется, они уже поняли, что в отличие от куска холста, который можно приравнять к трем пинтам пива или одной книжной полке, жизнь человека равняется только себе самой. У нее, в отличие от холста, нефти и газа, нет стоимости. Но, наверное, есть цена.

* * *

Андерсен эпохи "застоя"

Московский Дом музыки открыл свой восьмой сезон не музыкальным, но кинематографическим событием. Давали "Гадкого утенка" - полнометражный фильм мэтра российской анимации Гарри Бардина.

Лариса Юсипова

Конечно же публика, собравшаяся в Светлановском зале и терпеливо ожидавшая, когда наконец начнется изрядно запаздывающее действо, понимала, что все неспроста. Не зря Владимир Спиваков решил устроить в подведомственном ему культурном учреждении именно такое открытие. Но на всякий случай перед началом сеанса Владимир Теодорович еще раз изложил со сцены историю вопроса. Сообщил, что "поражен величием нравственности" Гарри Бардина, и счел за честь принять его предложение - не просто записать саундтрек к "Утенку", но и лично озвучить одного из персонажей - омерзительного петуха.

Шесть лет назад Бардин пришел к Спивакову со своим замыслом, до глубины души поразившим маэстро. В чем суть замысла, Владимир Теодорович публике раскрывать не стал. Если судить, отталкиваясь от результата, замысел должен был сводиться к двум составляющим. Первое - использовать музыку Чайковского и, попросив Юлия Кима написать слова к "ариям", превратить мультфильм в мюзикл. Второе - скрестить хрестоматийную сказку Андерсена с известной антиутопией Оруэлла "Скотный двор".

Что касается первого пункта, он реализован блестяще. Очень неожиданно используемая музыка к "Щелкунчику" и конечно же к "Лебединому озеру" в аранжировке Сергея Анашкина действительно превращает анимацию в настоящий мюзикл. Юлий Ким работает в полном согласии с пунктом номер два - то есть создает тексты сугубо антитоталитарной направленности. Дело в том, что птичий двор, где имел несчастье вылупиться из яйца Гадкий утенок, - это образец мини-государства. С ежедневным поднятием флага под славословящие песнопения, парадами и демонстрациями "трудящихся", поклонением престарелому Индюку с повадками и дикцией Леонида Ильича Брежнева (озвученному Арменом Джигарханяном). В общем, с теми реалиями, которые поколение авторов фильма прочно связало с понятием "застой". Гадкий утенок изо всех сил пытается мимикрировать, вписаться в эту среду. Называет папой отвратного петуха, которого и родные-то дети скоро начнут избегать, и величает мамой безмозглую курицу. Пытается услужить им чем только может. Идет ради них на подвиг, рискуя жизнью. Хочет дружить и с утятами, и с цыплятами, но все его гонят. И не потому даже, что он "гадкий" (пластилиновый утенок Бардина очень даже мил), а потому что "иной". Диссидент поневоле, он хлебнет всех горестей, которые выпадают на долю социального изгоя.

Иногда от пластилинового тельца утенка отделяется прозрачный рисованный контур то ли эфирного, то ли астрального (я, признаться, их путаю) тела и начинает путешествовать в мечтах и сновидениях. Ближе к финалу пойдет снег, утенка завалит огромный сугроб, монтажная склейка - и вот из сугроба выбирается белый лебедь. Но астральное (эфирное) тело у него все то же, "гадкого" утенка. И лишь когда эти два тела соединятся, лебедь начнет свой полет. Что в общем-то дает основание предположить: этот полет - часть последней мечты, посмертного сновидения героя, ведь в мире, созданном в этом фильме, нежному сердцу выжить попросту невозможно.

Обитатели птичьего двора волею режиссера и работавших с ним художников превратились в уродов исключительных. А огромные белые птицы, прилетающие на расположенное неподалеку озеро, оказались подозрительно похожими на лебедей с деревенских ковров и клеенок...

Зрители, для которых любовь к природе не менее важна, чем идеология, те, для кого "Птицы" и "Океаны" стали событием в жизни, вряд ли окажутся в числе горячих поклонников нового фильма Бардина. Да, конечно, лебедь - по-королевски царственная птица. Но ведь и гуси, и утки по-своему прекрасны. Жизнь многообразна, и, только признав это многообразие, человек становится человеком. Сам режиссер говорит, что к созданию фильма его побудила "растущая в нашей стране нетерпимость к людям, не похожим на всех, говорящим на других языках, исповедующим другую веру". То есть те же мотивы, что легли в основу нашумевшей "России 88" Бардина-младшего. Но, к сожалению, семидесятнические эскапады в картине забивают этот куда более актуальный сюжет.