Брейк-данс вне контекста
Под конец Авиньонского фестиваля на одной из главных его площадок, в открытом дворе лицея Сен-Жозеф, сыграли Out of Context Алана Плателя. Спектакль, посвященный Пине Бауш, стал не только данью памяти великой создательнице "танцтеатра", но еще и краткой историей искусства танца и вообще искусства как такового.
Бельгиец Алан Платель - один из самых интересных и непредсказуемых авторов современного театра. Не режиссеров, не хореографов - именно авторов. Его театральные сочинения не знают жанровых границ. Они могут быть медитативны, а могут быть и провокативны. Они не нуждаются в опоре на некое либретто. Они произрастают естественно, как сама жизнь, словно следуя знаменитой формуле Бауш: "Мои спектакли не растут от начала и до конца. Они растут изнутри наружу".
Московский зритель запомнил Плателя по провокативному спектаклю, приезжавшему к нам три года назад. VSPRS (сокращенное от Vespers - вечеря) завершался актом коллективной мастурбации, являющейся одновременно последней попыткой безымянных персонажей этого опуса достучаться до небес. За нею следовала гекатомба, в которой мертвецы хоронили своих мертвецов. Некоторые назвали потом произведение Плателя одним из самых сильных театральных впечатлений последнего времени. Но некоторые - к слову сказать, весьма продвинутые - зрители после VSPRS жаловались на физическое недомогание. Их можно понять... Кстати, в Авиньоне во время показа этого спектакля зал тоже разделился в финале на две части. Одна истово кричала "браво!!!", другая неистово - "бу-у-у!!!". После Out of Context практически весь зал кричал "браво!". Нельзя сказать, что мировоззрение знаменитого бельгийца стало оптимистичнее, но взгляд на жизнь, как кажется, стал спокойнее и мудрее.
В самом начале действа танцовщики руководимой Плателем труппы Les ballets C de la B. по одному медленно и печально выходят из аудитории на сцену. Медленно обнажаются до нижнего белья. Медленно заворачиваются в красно-оранжевые пледы, сложенные стопочкой на арьерсцене, и на некоторое время застывают в произвольном, как кажется, порядке на подмостках. Они не производят ни единого движения, но оттого что спектакль играют на открытом воздухе, легкий мистраль развивает пледы, и картинка, несмотря на неподвижность танцовщиков, получается не статичной, а меланхолически-динамичной. И очень красивой.
Постепенно позы начинают меняться, и мы вдруг примечаем, что положения тел до боли напоминают что-то. Ах, да... Это же статуи из музеев. Антики. И эти пледы, приспущенные порой на бедра, конечно, взялись тут не случайно. Вон та танцовщица, поглядите! Ну чистая Венера Милосская. Вот она ожила, задвигалась. А вот пришли в движение три грации, гераклы, аполлоны. И в том, что превратились в эти ожившие статуи похожие на нас люди в футболках, кроссовках да джинсиках, конечно, заложен особый смысл. В начале спектакля как-то верится, что человек есть мера всех вещей. Что он венец творения. Не для того ли и возник некогда классический танец, чтобы подчеркнуть совершенство человеческого тела, а через него и совершенство самой человеческой природы.
Но чем дальше, тем более странными, конвульсивными, немыслимыми становятся движения артистов. Кажется, что части их тела начинают жить совершенно самостоятельной жизнью - out of context, что не танцовщики управляют своим телом, но оно ими. Что-то бессознательное, импульсивное появляется в их движениях - в закручивающихся словно канат торсах, в содрогающихся членах (непослушание тела артисты Плателя передают поистине виртуозно). Весь этот пугающий брейк-данс идет под дискотечную музыку, и участники представления время от времени подходят к поставленным на сцене микрофонам, чтобы выкрикнуть или прошептать в них фразы (и даже обрывки фраз) из разных шлягеров. Фразы так и повисают в воздухе - тоже out of context. Мир, поначалу гармоничный, оказывается расцентрованным, расшатанным, дробным, лишенным всяких опор... Уже совсем ближе к финалу похожие поначалу на прекрасные статуи танцовщики садятся и ложатся на пол, беспомощно и смешно вертя головой, а из-за кулис выходят на сцену две женщины с младенцами. Сходство с последними у танцовщиков теперь прямо-таки разительное. Мы словно бы наблюдаем какую-то эволюцию наоборот. От зрелости к детству человечества.
В самом финале нас ждет пронзительная сцена. Один из артистов, обращаясь к залу, спрашивает: "Кто хочет со мной потанцевать?" И уж не знаю - реальный это был зритель или подсадная утка, - но из публики и впрямь выходит на сцену молодой парень. Танцовщик обнимает его, запахивает в свой оранжевый плед, и они долго и очень медленно кружатся в танце.
Это конечно же очевидный реверанс в сторону Пины Бауш, для которой частный человек со всеми его несовершенствами был куда интереснее, чем герои Эллады, античные боги, спящие принцессы, прекрасные принцы, белые лебеди или порхающие по сцене сильфиды. Просто у Плателя этот частный человек превратился постепенно в беспомощного ребенка, растерянного перед лицом бытия. В квинтэссенцию праха. Выдающийся бельгиец готов посочувствовать этому человеку, готов понять его болести и комплексы. Он готов даже пригласить его на танец...
