Чехов и чепуха
Вслед за Франком Касторфом, Матсом Эком, Дмитрием Крымовым и прочими мэтрами европейского театра свой вклад в Чеховский фестиваль, на сей раз действительно посвященный русскому классику, сделал Жозеф Надж. Из всех спектаклей престижного форума его опус оказался самым невыносимым и самым безнадежным театральным сочинением на чеховские темы.
Уже в начале своей головокружительной театральной карьеры знаменитый француз венгерского происхождения стал использовать любой литературный первоисточник (пьесу, роман, стихи) не как повод для толкований, а как трамплин для своих фантазий. С этого трамплина Надж прыгает все дальше и дальше, словно спортсмен на пике карьеры. В "Войцеке" сюжет пьесы Георга Бюхнера еще как-то проступал сквозь его талантливые визуальные и пластические фантазии. В "Философах" по Бруно Шульцу угадывался не сюжет, а, скорее, некоторые темы "Коричных лавок". В "Асобу", сделанном по произведениям Анри Мишо, при пристальном вглядывании можно было разглядеть мирочувствование Мишо...
В театре в отличие от спорта прыгнуть далеко не всегда значит прыгнуть хорошо. С точки зрения банальной театральной логики прыжок Наджа, совершенный на Чеховском фестивале, оказался не очень удачным. Его спектакль "Шерри-Бренди" тягостен, чтобы не сказать - тягомотен, он практически ни разу эмоционально не захватывает, он заставляет зрителя теряться в догадках. Кто эти босые герои в черных костюмах, сомнамбулами блуждающие по сцене и разъятые режиссером на фрагменты? Луч прожектора выхватывает то чью-то дрожащую ногу, то отрешенное лицо, то локоть, то лопатку, превращенные потом в тени на белом заднике. И при чем тут, спрашивается, Чехов?
Надо бы, однако, вспомнить другого великого деятеля европейской сцены - Хайнера Мюллера, как-то сказавшего: в театре важен не успех, в театре важно воздействие (impact). Бывают спектакли ясные и даже захватывающие, но, в конечном счете, пустые. В тягостном спектакле Наджа пульсирует мысль. Сидя на нем, маешься, покинув его, начинаешь о нем размышлять.
"Шерри-Бренди", как уверяет программка, навеяно стихами Мандельштама, колымскими рассказами Варлама Шаламова, книгой "Остров Сахалин" Чехова и его же ранним драматическим этюдом "Лебединая песня". В этом весьма странном наборе некоторые переклички кажутся более или менее очевидными. Понятно, что жуткий, рассыпающийся на части мир спектакля навеян предсмертными видениями великого поэта из рассказа Шаламова "Шерри-Бренди". Понятно, что возникающее время от времени на сцене чучело волка отсылает нас к веку-волкодаву Мандельштама. Понятно, что люди - те, что посыпают себя пеплом, и те, у которых из глазниц-бокалов вытекает песок - это превращенные в лагерную пыль зеки и что колымские впечатления Шаламова перекликаются тут с "Островом Сахалин" Чехова. В теневом театре, больше напоминающем театр анатомический, вдруг на миг возникает привычный для глаза абрис хрестоматийных чеховских героев. Но лишь на миг. Им нечего делать в этом страшноватом макабре - они из других видений. Но при чем тут "Лебединая песня"? Это ключевой для понимания спектакля вопрос. Надо быть Наджем, чтобы рассмотреть в забавной драматургической юмореске Чехова страшный метафизический смысл. Ее главный герой - пожилой артист Светловидов, проснувшийся после бенефиса и последующих возлияний, вглядывается в черноту зрительного зала, прозревая в нем неизбежность конца и пытаясь постичь смысл своего служения сцене. Или еще точнее - смысл игры на сцене жизни. Сей театральный мотив входит в спектакль с появлением на сцене самого постановщика.
В лысом парике с черными кругами под глазами Надж суетливо вертится в каком-то маленьком вертепчике и выводит мелом на школьной доске известный палиндром: sator arepo tenet opera rotas."Великий сеятель держит в своей руке все деяния" - вот один из возможных переводов этой древней латинской фразы. Великий сеятель - это конечно же Творец. Но впрямь ли он что-то держит в своей руке? "Жизнь - это только тень, комедиант, / паясничавший полчаса на сцене и тут же позабытый", - сказано в шекспировском "Макбете". Кажется, человек из вертепчика - тот самый комедиант.Недаром спектакль начинается знаменитым мандельштамовским "За гремучую доблесть грядущих веков...", где сформулирован стоический принцип противостояния эпохе, а заканчивается не менее знаменитым: "Я скажу тебе с последней прямотой: все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой".
Стоический принцип не отменяет бессмыслицы бытия. Не о ней ли спектакль Наджа, имеющий кроме названия еще и подзаголовок "Творение"? Его горькая метафизика отзывается в самой его структуре. Его нечленораздельность как бы вторит нечленораздельности самой жизни. Кирилл Пирогов читает за кадром второе стихотворение, чуть покашливая. Словно бы голосом умирающего от туберкулеза Чехова. И это тоже неслучайно. Надж явно прозревает за лирикой великого писателя, за его знаменитым юмором, за его стоическим приятием смерти черную безнадежную пустоту. Наш классик, согласно мысли режиссера, - мрачный и горький автор. Он и сам бы мог сказать: все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой. Реникса. Че-пу-ха.
