Сказка о русском петухе и китайском драконе
Неподалеку от Авиньона в Экс-ан-Провансе вчера закончился знаменитый оперный фестиваль. Он открылся "Дон Жуаном" Моцарта в постановке нашего соотечественника Дмитрия Чернякова, а затем одарил меломанов спектаклем Робера Лепажа "Соловей и другие небылицы" на музыку Игоря Стравинского.
Канадский режиссер, еще при жизни названный гением, принадлежит к числу тех первопроходцев в искусстве, которые не подчиняются неким законам, но сами эти законы творят. Его театральные сочинения похожи на что угодно - на длинные сериалы, на артхаусные фильмы, на научные лекции, только не на театр в привычном смысле этого слова.
Вступив на почву музыкального театра, канадский гений превратился из смелого новатора в высококлассного профи. И, похоже, сделал это намеренно. Он твердо решил, что в опере не только не надо сочинять свои истории (это в силу особенностей жанра и невозможно), но и ничего интерпретировать тоже не надо. Не надо ставить зрителя в тупик, не надо ломать ему кайф от встречи с неким оперным каноном. Надо просто сопроводить музыку приятным визуальным рядом.
Справедливости ради следует заметить: в случае с "Соловьем" Стравинского никакого канона попросту не существует. Это раннее произведение русского композитора (он, правда, вернулся к нему в зрелые годы) не входит в число оперных "шлягеров". И Лепажа оно привлекло, по всей видимости, не возможностью некоего диалога с оперной традицией, а сказочным сюжетом и - что гораздо важнее - восточным колоритом. Китай (а действие сказки Андерсена происходит, как вы помните, именно в Китае) давно манил к себе режиссера. Достаточно вспомнить его "Трилогию драконов". Но тут он решил показать на сцене не сам Китай, а некое наивное представление европейцев о далекой и загадочной стране. Даром, что ли, в основу его спектакля лег принцип вьетнамского кукольного театра. Ведь для обычного европейца что Китай, что Вьетнам - все едино.
Так вот, главная фишка вьетнамского кукольного театра в том, что кукловоды сидят по пояс в воде и манипулируют куклами, спрятавшись за бамбуковым занавесом, так что кажется, будто куклы и впрямь сами скользят по водной глади. Правда, вьетнамские кукловоды издревле сидели в естественных водоемах - озерах, прудах, залитых рисовых полях, а Лепаж за неимением пруда или рисового поля залил водой оркестровую яму, посадив при этом оркестр Лионской оперы под управлением Казуши Оно непосредственно на сцене. Кукловоды у него не скрыты за занавесом, они явлены зрителям вместе с изящнейшими миниатюрными куклами, ибо кукловоды тут одновременно и певцы (по преимуществу, кстати, наши отечественные: особенно хорош был Илья Банник в роли китайского императора). Чего же только нет в этом сказочном надводном царстве... Кроме императорского двора, рыбака, плывущего на лодке по реке, и конечно же самого соловья, который тут и маленькая кукольная пичужка, и наша голосистая и статная Ольга Перетятько, спектакль Лепажа населен еще всевозможной ориентальной живностью. Со дна озера то и дело выныривают разноцветные драконы, вылезает погреться на солнышке пучеглазая жаба с огромным зобом, нависшее над водой дерево разделяется на части и на наших глазах превращается в заросли кустов...
Этот опус Лепажа можно было бы назвать оперным спектаклем для детей, с той лишь оговоркой, что это грандиозный и удивительно умный детский спектакль. А еще это очень ироничный спектакль, ибо в первой части, своеобразном прологе к "Соловью", Лепаж предвосхищает живописную китайщину русским авангардом начала века. Женщины в красных косынках, немного напоминающие крестьянок с картин Малевича, и мужчины им под стать исполняют тут "Байку про Лису, Петуха, Кота да Барана" Стравинского и иные его вокальные миниатюры. Певцы стоят на авансцене. А на заднике тем временем другие артисты при помощи одних только рук устраивают удивительный театр теней, являя нам живность среднерусской полосы и как бы подмигивая залу - подождите, дойдет дело и до драконов.
Дмитрий Черняков попытался поставить "Дон Жуана" так, словно Моцарт - наш современник, а либретто оперы - серьезный драматический текст, и этот его спектакль стал вехой в истории интерпретаций оперного шедевра. Лепаж намеренно подчеркивает дистанцию между нами и оперным жанром как таковым. Он словно бы доказывает, что воспринимать этот жанр всерьез не стоит. Надо, напротив, попытаться разглядеть в нем прелесть наивного театра и выгодно оттенить ее. Ибо зритель в опере не ищет серьезных мыслей, он ищет чуда - всегда музыкального, иногда визуального. Он хочет на время стать ребенком. И Лепаж на сей раз потакает ему. Он знает, что иногда режиссеру стоит быть не умным новатором, а просто волшебником, превращающим оркестровую яму в сказочное озеро и легко укрощающим кукольную Смерть.
