Шведский сад имени Чехова

Королевский театр Швеции, знаменитый "Драматен", привез в Москву "Вишневый сад". Его по заказу Чеховского фестиваля поставил на старейшей сцене страны легендарный Матс Эк. Он попытался доказать, что за сто с лишним лет, прошедших с момента написания пьесы, в России мало что изменилось.

Выдающиеся писатели иногда сочиняют музыку, артисты пишут стихи, композиторы рисуют... Один из лучших хореографов современности - Матс Эк последние годы упорно ставит драматические спектакли. В этом есть некий элемент творческого мазохизма, ибо говорить с публикой на языке движений для него так же естественно, как для соловья петь, а для рыбы плавать.

На Чеховский фестиваль в прошлом году уже приезжала поставленная Эком "Игра снов" Августа Стриндберга. Зрители, знавшие, что худрук "Драматен" слывет дерзновенным и конгениальным соавтором классических произведений, но ни разу не видевшие его хореографических опусов, были разочарованы и даже недоумевали. Не считая нескольких изумительных танцевальных номеров, шведский спектакль был лишен не то что дерзновенных, а сколько-нибудь внятных признаков режиссерского мышления. "Вишневый сад" в этом смысле можно считать шагом вперед. Эк выбрал весьма популярный, хотя, признаться, избитый уже ход современной режиссуры - он попытался впрямую привязать сюжет чеховской пьесы к ситуации в сегодняшней России, обозначить повторяемость истории и вечность некоторых социальных типажей. Раневская в спектакле "Драматен" получает из Парижа факсы, а не телеграммы; на два часа опоздал ее самолет, а не поезд; Гаев говорит с половыми не о декадентах, а о диссидентах; Симеонов-Пищик вместо: "Вы читали Бокля", вопрошает: "Вы читали Солженицына?", а белую глину на его участке нашли не англичане, а китайцы. Фирс превращен из преданного лакея в ветерана с орденом на лацкане, ностальгирующего не по "мужикам при господах, господам при мужиках", а по сталинскому прошлому. И так далее в том же роде... Эти знаки нового времени не всегда складываются в стройную картину.

Лопахин сообщает о Раневской, что она уехала за границу, когда Россия вновь стала называться Россией, то есть в начале 90-х. Когда она вернулась - в середине 90-х или в конце "нулевых" - ясно уже не очень. Вроде бы перед нами царство дикого капитализма с его повсеместной "прихватизацией" и беспримерным разгулом криминала (Лопахин, к вящему удовольствию зала, сообщает, что он засеял поля маком). Но при этом прохожий, спрашивающий дорогу на станцию, до боли похож на среднеазиатского гастарбайтера - примета более поздних времен.

История театра знает немало удачных осовремениваний классики. Томас Остермайер некогда идеально транспонировал в XXI век "Кукольный дом", а Алвис Херманис в советские 70-е - гоголевского "Ревизора". Но видно было, что Остермайер хорошо знаком с жизнью яппи, с которыми он отождествил героев пьесы Ибсена, а Херманис не понаслышке знает быт 70-х. Матс Эк знает о жизни постсоветской России именно что понаслышке. Летающие самолеты и приходящие из Парижа факсы мирно соседствуют в его спектакле с утверждением Лопахина: "Мой отец был крепостным". И даже если предположить, что слово "крепостной" в данном случае синонимично слову "колхозник", коренного непонимания природы нового русского капитализма это все равно не отменяет. Эк верит, что по аналогии с буржуазией пореформенной Россией нынешние новые русские вышли из рядов честных трудяг-колхозников, а не из среды бывших комсомольских лидеров или циничных математиков. И совсем уж непонятно, кто такие в этой пьесе Гаев с Раневской. Прекраснодушные интеллигенты? Но откуда у них роскошная дача с садом и почему на ней, если верить Фирсу, бывали "крупные партийные деятели"? Представители бывшей советской номенклатуры? Но откуда у них повадки интеллигентов?..

Лишний раз убеждаешься, что на поле драматического театра Эк - истинный Гаев, велеречивый и одновременно косноязычный. Но как только он забывает об исполняемой им роли драматического режиссера и позволяет героям, оставив в стороне текст, беседовать со зрителем на языке танца, его спектакль сразу же обретает легкое дыхание гения. И то, что Гаев не произносит, а именно протанцовывает монолог, обращенный к многоуважаемому шкафу, -одна из счастливых находок этого спектакля. Так же как на редкость убедительна не произносящая в спектакле ни слова Шарлотта. Играющая эту роль жена и муза Эка Ана Лагуна выходит на сцену в балетной пачке и с пуантами на руках. И в том, как танцует она партию экстравагантной немки, в чуть безумных движениях вдруг отзывается ее сошедшая с ума Жизель из уже навеки занесенного в балетные анналы шедевра Матса Эка. В своих хореографических вставках он современен не механически, а подлинно. Воистину - в каждом жесте и в каждом движении.

Особенно прекрасен в его "Вишневом саде" дуэт Лопахина и Вари, в котором с пугающей, щемящей остротой передана отчужденность двух людей, по злой иронии судьбы собранных в танцевальную пару. В эти редкие моменты, когда текст пьесы в буквальном смысле перестает путаться у артистов под ногами, вдруг заново ощущаешь величие Эка. И думаешь: да ладно, пусть делает что хочет - ставит Чехова, выпиливает лобзиком, путает крепостных с колхозниками - лишь бы хоть изредка являл на сцене это выразившее наше время лучше любых слов чистое вещество танца.