Козака проводили овацией
В воскресенье на Троекуровском кладбище похоронили замечательного артиста и режиссера, худрука Театра им. Пушкина Романа Козака. Он скончался после тяжелой болезни, не дожив до 53 лет...
В театральном мире есть странная и прекрасная традиция провожать человека, служившего сцене, аплодисментами. Романа Козака проводили в последний путь самой длинной на моей памяти посмертной овацией. Припаркованный на Тверском бульваре катафалк, в который установили гроб, все никак не мог отъехать, но аплодисменты не стихали... Это было истинное признание в любви.
В полном противоречий и даже склок театральном мире Рома Козак не вызывал ни зависти, ни заспинных кривотолков. С ним хотелось дружить или, как минимум, быть в свойских отношениях. Он был чудесным и заботливым педагогом. И когда Константин Райкин, будучи старше его на семь лет, в очень прочувствованной речи у гроба назвал его своим учителем, это не прозвучало преувеличением. Ибо место человека в театре определяется не только значимостью свершенных им художественных открытий, но и умением объединять вокруг себя людей, заражая их своими идеями. Козак обладал этой счастливой способностью. Недаром он был учеником еще одного театрального лидера милостью Божьей - Олега Ефремова.
Так же, как Ефремов, он пришел в режиссуру из актерства. На самой заре своей сценической карьеры сыграл Треплева в ефремовской "Чайке" и превосходно - Моцарта в "Амадее". Но истинную славу принесли ему не роли в академическом Художественном театре, а андеграундный спектакль Михаила Мокеева по пьесе Мрожека "Эмигранты", в котором он выступил в тандеме с Александром Феклистовым. Не знаю, как для других, но для меня именно этот поставленный в середине 80-х спектакль, равно как поставленные чуть позже самим Козаком "Чинзано" Людмилы Петрушевской и "Елизавета Бам на елке у Ивановых" Хармса и Введенского, стали истинным предвестием новой жизни в новой стране. Эти спектакли не то чтобы были антисоветскими или фрондерскими, они были просто несоветскими. Это были спектакли свободных людей.
В Романе Козаке вообще органически жила жажда обновления. В полном соответствии с заветами основоположников он даже попытался в начале 90-х обновить главную сцену страны, создав очередную - Пятую - студию Художественного театра, где поставил запомнившийся многим "Маскарад". Но витальный перестроечный дух, воплощением которого на сцене стал Козак, к тому моменту уже улетучился из театральной жизни. Для перестроечных юношей со взором горящим 90-е стали смутным и несчастливым временем. В сущности, все это поколение было так или иначе уничтожено этими глухими годами. Где сейчас Михаил Мокеев? Где пришедшие сразу вслед за Мокеевым и Козаком Клим, Александр Пономарев, Владимир Космачевский? В отличие от них Козак дождался своего второго звездного часа.
В начале нулевых он возглавил печальной славы Театр им. Пушкина. Тогда многие полагали, что деятельный и энергичный режиссер будет неизбежно побежден сценической рутиной, знаковым воплощением которой считался вверенный ему коллектив. Минувшее десятилетие опровергло эти мрачные прогнозы. Козак совершил почти невозможное. Он сделал Театр им. Пушкина (бывший Камерный театр) коммерчески успешным и при этом творчески состоятельным, словно сняв печать проклятия, наложенную на него Алисой Коонен после смерти Таирова. Как и Олег Ефремов, он сумел стать подлинным театральным строителем, позвав к себе самых разных интересных режиссеров - от Кирилла Серебренникова до Василия Бархатова.
В своих последних интервью он оптимистически делился грандиозными режиссерскими планами - поставить новую пьесу Петрушевской, поставить в насмешку над нашим всеядным временем "Книгу о вкусной и здоровой пище"... Перечитывать эти интервью сейчас, после его смерти, невыносимо тяжело. И в то же время радостно. Из них ясно следует, что Рома Козак воспринимал работу на сцене как вечное и неустанное служение сцене. И все, кто аплодировал ему, стоя на Тверском бульваре, отдавали дань не только его дару, но и этой его истовости, его идеализму, энтузиазму, вере в целительную роль искусства - всему тому, что отличает истинного художника.
