Три сестры под красным знаменем
Мировой премьерой спектакля Франка Касторфа "В Москву, в Москву" открылся Чеховский фестиваль, в этом году действительно посвященный Чехову. Решение начать главный театральный форум страны с постановки легендарного руководителя не менее легендарного берлинского "Фольксбюне" можно назвать смелым продюсерским шагом директора фестиваля Валерия Шадрина.
Для того чтобы понять, насколько смелым (чтобы не сказать - отчаянным) был этот шаг, надо для начала понять, какое место занимает Франк Касторф в немецком театре. Уроженец восточного Берлина, образцово-показательный левак, увешавший вверенный ему театр красными флагами, в 90-е годы фактически стал олицетворением театральной режиссуры объединенной Германии. Все начинающие режиссеры страны в ту пору чистили себя под Касторфом, стремясь усвоить опыт его блистательных сценических провокаций.
Именно Касторф, а не кто-то другой впервые ввел в свои спектакли камеру-соглядатая, транслирующую сценические события в режиме реального времени, и этим приемом в европейском театре не воспользовался потом только ленивый. Именно он научил все время держать зрителя в напряжении, вынуждая его негодовать, удивляться, спасать барабанные перепонки от угрожающей порции децибел и соотносить увиденное с современной ему политической реальностью.
Но в Германии, в отличие от России, жизнь мэтров полна превратностей. Это у нас выдающийся режиссер, даже если он впал в полную сенильность, может до конца жизни почивать на лаврах. У немцев, чуть только ты закоснел в своих постановочных приемах, тебя безжалостно сбрасывают с парохода современности. С точки зрения продвинутых немецких критиков и театралов, Касторф сегодня - режиссер, вышедший в тираж. Стоило ли открывать его спектаклем Чеховский фест? Думаю, да.
Во-первых, то, что для продвинутой и все время нацеленной на обновление художественного языка Германии позавчерашний день, для многих других стран (отнюдь не только для России) может показаться смелым художественным жестом. Во-вторых, у Касторфа еще немало пороха в пороховницах. Во всяком случае, первый час его политического бурлеска я лично смотрела с неподдельным восхищением. Пьесу "Три сестры" немецкий радикал начисто лишил лирических обертонов и романтического флера и объединил с рассказом "Мужики". Действие спектакля разворачивается то на высокой веранде (здесь обретается семейство Прозоровых), то в недостроенной избе, больше похожей на дачный домик с шести соток (тут проживают крестьяне).
%%VYNOS1%%Бесправный класс и представители дворянского сословия в равной степени развенчаны постановщиком. Мужики живут в грязи, бьют жен, пьют горькую, немножечко бунтуют и пытаются найти хоть какое-то хозяйственное применение невесть откуда взявшемуся в доме красному флагу. Дворяне предаются бессмысленным разговорам о том, что будет через 200-300 лет, спорят про чехартму и черемшу, говорят, что надо работать, но продолжают маяться от безделья. И те, и другие рвутся в Москву. Пока они бессмысленно прожигают жизнь, власть на всей территории захватывает Наташа. Поначалу просто хабалка в головном уборе a la кокошник, она превращается постепенно в тоталитарного диктатора, не чуждого славянофильской риторики. Когда ближе к финалу эта властная оторва с луженой глоткой называет свой стул троном, Бобика - цесаревичем и разражается вдруг принадлежащей совсем другому классику тирадой про русский народ-богоносец, зал хохочет в голос. Истерически смешно придуман Касторфом образ Кулыгина, эдакого тщетно притворяющегося джентльменом фрика, церемонно изъясняющегося на английском языке. Смешон Тузенбах, постоянно подчеркивающий свою принадлежность к православию и по-немецки уверяющий всех, что он ни слова не знает по-немецки.
Но остроумный и местами превосходно сыгранный гиньоль Касторфа все же заставляет признать, что разговоры о выходе выдающегося режиссера "в тираж" возникли не на пустом месте. Новый опус маэстро безбожно и совершенно неоправданно затянут. Он перенасыщен всевозможными кунштюками и сценическими истериками, которые затуманивают основную мысль и замусоривают сценическую среду. Пока чеховский текст позволяет оставаться в пределах сценического гротеска (мизантропические реплики Соленого, эскапады Чебутыкина, пустое резонерство Вершинина), Касторф выглядит истинным хозяином положения, но как только пьеса сопротивляется этой установке, он кажется беспомощным неумехой. Всякое признание в любви звучит в его спектакле как нестерпимая фальшь. Сцена прощания Ирины с Тузенбахом провалена напрочь. А ведь сократив многочисленные лирические сцены, можно было бы существенно сократить и сам спектакль, первое действие которого идет почти три часа.
Но главное - встреча Касторфа с Чеховым вдруг наглядно доказала, что основное открытие этого фантастически талантливого режиссера стало для него с течением времени чем-то вроде вериг. Блистательное умение всегда и во всем видеть политическую подоплеку обернулось неумением видеть что-либо за пределами этой подоплеки. Когда три сестры начинают произносить финальный монолог, тщетно пытаясь отыскать в "если бы знать" верный социальный пафос, становится по-настоящему обидно за чеховский текст. Ведь кроме лирики в нем присутствует и метафизика. И ее из пьесы уж точно не выкинешь, хоть она и нужна режиссеру еще меньше, чем красный флаг крестьянам.
