Американцы спели про жизнь
На престижном берлинском фестивале Theatertreffen показали спектакль "Жизнь и времена. Эпизод 1", поставленный в Burgtheater американцами Келли Коппером и Паволом Лиской. Эта веселая и задорная постановка едва ли не первый раз на моей памяти спровоцировала уход из зала дисциплинированных немецких зрителей прямо во время действия.
Фестиваль Theatertreffen ("Театральные встречи") чем-то напоминает нашу "Золотую маску". Это смотр самых интересных достижений немецкоязычного (Германия, Австрия, Швейцария) театра за минувший сезон. Но поскольку именно в этой зоне работают сейчас едва ли не самые интересные, на мой взгляд, театральные режиссеры мира, региональный смотр давно стал вровень со знаменитыми международными европейскими форумами в Авиньоне или Эдинбурге.
Именно берлинский фест заставляет окончательно убедиться, что театральный мир стремится стать единым. Не случайно в немецком театре давно и плодотворно работают голландец Йохан Симонс, бельгиец Люк Персеваль, болгарин Дмитрий Гочев и гражданин мира Роберт Уилсон. Не случайно в Австрии выпустил лучшие свои спектакли восходящая звезда европейской режиссуры венгр Виктор Бодо. Но если творчество этих очень разных постановщиков немецкоязычная театральная среда абсорбирует легко и безболезненно, то с опусом, поставленным двумя представителями американской театральной обочины, случилась любопытная история.
"Жизнь и времена" - это попытка привить принципы концептуального искусства к стволу европейского театрального мейнстрима, давним и надежным оплотом которого как раз и является знаменитейший венский Burgtheater. Либретто (тут уместно именно это слово) спектакля создавалось так: обретающиеся на оф-оф-Бродвее Келли Коппер и Павол Лиска позвонили своей пожилой приятельнице Кристин Ворол и попросили ее вспомнить свое детство и вообще свою жизнь. Кристин пустилась в воспоминания. Телефонный разговор продолжался в общей сложности несколько часов. Он был записан на диктофон, а потом дословно (со всеми неправильностями речи, повторами, междометиями, со всеми "um", "well" "oops" и "you know") расшифрован и положен на музыку.
Перед пустой сценой сидит небольшой оркестрик, а на ней появляются поочередно три задорные девушки в скаутских одеяниях - сереньких платьицах, кедах, красных косыночках. Они то хором, то соло исполняют монолог Кристин, старательно выпевая "u-u-um" и "w-e-e-ll", излучая при этом неподдельный оптимизм и сопровождая свое пение упражнениями, какие обычно показывали пионеры-спортсмены на открытии спартакиады. Музыкальный марафон в какой-то момент прерывается антрактом, чтобы потом возобновиться с удвоенной силой, ибо к девушкам присоединятся трое жизнерадостных юношей-скаутов.
Жизнь Кристин в сущности лишена событий. Повествование ходит по кругу. Порой рассказчица выпрыгивает на минуту-другую за пределы своего беззаботного детства, но потом опять и опять возвращается к рассказам о вредной соседке по парте, о том, как научилась ездить на велосипеде, о том, как в детстве случайно увидела отцовский пенис и была глубоко потрясена. Так что через три с половиной часа героине по-прежнему шесть с небольшим лет. Несложно догадаться, что остроумный спектакль американцев есть пародия (правда, беззлобная) на всю американскую культуру с ее инфантилизмом, упертой жизнерадостностью и культом обывательских ценностей. Жизнь среднего американца так благополучна, что в ней даже нет сюжета. Одна только бесконечно транслируемая радость бытия.
Отчего эта пародия была отвергнута значительной частью немецкого театрального истеблишмента - интереснейший вопрос. Немецкий зритель фантастически терпелив и вежлив. Он готов смотреть многочасовые и многословные спектакли на социальные темы, а уж уходить со спектакля во время действия считается в Германии исключительным моветоном. Вряд ли тут дело в радикальности американцев (немецкую публику трудно напугать сценическим эпатажем), скорее в принципиальной эстетической несовместимости двух театральных культур. Лучезарный оптимизм американского опуса, его мюзик-холльная закваска противопоказаны немецкому театру, отличительные особенности которого - трезвость, рассудительность и открытый политический выпад.
Немецкая культура начисто лишена инфантильности и наивности. И даже в развлекательной своей форме наделена социальной озабоченностью и тягой к обличительству. Она всякий раз по-брехтовски пытается указать обывателю на его несовершенство - пассивность, соглашательство, лень. Не случайно именно на немецкой почве возник такой феномен, как политическое кабаре, которого нигде больше не сыскать. Американская культура, напротив, любит обывателя и стремится всячески потрафить ему. Эта стена между американским социальным оптимизмом и немецким социальным скептицизмом весьма и весьма высока. А кажущийся нам вчуже однородным западный мир на самом деле очень порой не однороден.
