Дмитрий Черняков ушел в женский монастырь
В Мюнхене в Баварской государственной опере состоялась премьера "Диалогов кармелиток" в постановке Дмитрия Чернякова. Сочинение французского композитора Франсиса Пуленка, проникнутое духом католицизма, в интерпретации российского режиссера оказалось глубоким и мощным высказыванием о современном мире, проникнутом духом индивидуализма.
Достаточно прочитать написанное знаменитым католическим писателем Жоржем Бернаносом либретто этой необычной оперы, чтобы сразу стало ясно, что перед тобой произведение ХХ века. Ибо только ХХ век мог позволить себе вот так нарочито пренебречь и сказочным антуражем, и мифологическими героями, и даже какой бы то ни было любовной интригой, то есть всем тем, чем жила прежде оперная сцена. Сюжет "Кармелиток" предельно статичен, диалоги предельно (для оперы - запредельно) философичны, а общий смысл предельно внятен.
В основе оперы, к слову сказать, очень лиричной и мелодичной для середины ХХ века, лежат подлинные исторические события. В 1794 году, незадолго до окончания якобитского террора, монахини из Компьена приняли обет мученичества и взошли на эшафот. Разговорам о том, что есть подлинное подвижничество, подлинное смирение и подлинная вера, и посвящена большая часть либретто. В центре оказывается фигура Бланш де ля Фор, сначала уходящей в монастырь от треволнений обыденности, затем бегущей уже из монастыря, ибо монашеская жизнь оказалась для нее куда большим испытанием, чем жизнь в миру, но в конце концов все же добровольно присоединяющейся к процессии монахинь, складывающих головы на гильотине.
Женский образ часто становился опорной точкой концептуальных построений Чернякова. И в "Аиде", и в "Китеже", и в "Похождениях повесы", и "Евгении Онегине" есть женщина (Аида, Феврония, Энн Трулав, Татьяна Ларина), противостоящая жестокому, циничному, погрязшему в грехах или - в лучшем случае - просто фальшивому социуму. Тонкая, ранимая, как правило, чуть аутичная... Именно в ее отгороженности от общих установлений, в ее странности и непохожести на других таится ее внутренняя сила. "Диалоги кармелиток", поставленные Черняковым на одной из самых престижных оперных сцен Европы, довели эту тему до смыслового и эмоционального апогея. То, что главная героиня потеряна в мире, заявлено в спектакле еще до того, как стоящий у дирижерского пульта Кент Нагано взмахнет своей палочкой. Черный занавес поднимется, и мы на несколько секунд увидим шумную, суетливую толпу, перед которой сиротливо и как-то испуганно застыла Бланш (превосходная Сюзанн Гриттон). Но это лишь исходная точка спектакля, в общем, совпадающая с исходной точкой либретто. Дальше начинаются расхождения.
Мало того что в спектакле нет революционного террора, а есть обычные представители государственной машины вроде полицейских или судебных исполнителей. В нем нет и монахинь. Есть спрятавшиеся от недружелюбной мирской суеты женщины, очень напоминающие наших мам и бабушек. Это милый сердцу режиссера, уже не первый раз овеществленный им на сцене домашний, уютный, подмосковный мир его детства, в котором женщины готовили на зиму соленья, сушили грибы и яблоки, носили ситцевые платья и вязаные кофточки и старались не вникать в политическую чехарду за пределами своей обители. Их обитель по сценографической версии Чернякова - не монастырь с высокими стенами, а ездящая по просторам мюнхенской сцены, словно утлая лодка по просторам океана, дощатая дачная веранда с застекленными стенами (через них легко наблюдать, что творится внутри). Только на сей раз - пожалуй, впервые у Чернякова - уютный и домашний мир оказывается еще и миром сектантским. В отгороженном от внешнего социума мини-социуме есть свои неписаные, но жесткие кодексы поведения, есть своя борьба за власть, которую пытается выиграть фанатичная мать Мария, в конце концов предающая подруг. И противостояние Бланш не только внешнему миру, но и этому теплому и домашнему миру отшельниц тут принципиально.
Опера Пуленка (она была написана вскоре после Второй мировой войны, сильно подорвавшей авторитет католической церкви) - о преодолении страха смерти, к которому ведет единение с Богом через единение друг с другом. В спектакле Чернякова все иначе. В нем передано мирочувствование ХХI века, в котором для тонкой и остро чувствующей личности общая вера во что бы то ни было становится все менее и менее возможной, в котором любое единение - не важно, во имя чего или против чего - уже подозрительно. Коллектив (причем любой коллектив!), согласно логике этого спектакля, репрессивен по отношению к человеку, а спасение можно обрести только в себе самом, точнее, в борьбе с самим собой.
В финале кармелитки, вопреки либретто, не принимают мученическую смерть на эшафоте. Они закрываются в своей хибаре, чтобы добровольно пустить газ из больших баллонов. Прорываясь через кордоны, Бланш буквально вламывается в их обитель и выносит по одной еще живых участниц коллективного суицида. Взрыв газа в конце концов уносит лишь одну жизнь - ее собственную. Мир, утверждает Дмитрий Черняков, спасет не общая вера и не коллективный протест. Его спасет хрупкая человеческая личность, сумевшая не вписаться ни в какие установления. Ведь искать смысл жизни, равно как любить или жертвовать собой, можно лишь в одиночку.
