"Древо жизни" узнается по плодам
85 лет назад родился скульптор Эрнст Неизвестный - герой войны и "последний модернист", работяга и философ, имевший с советской властью расхождения "метафизического характера".
По словам самого Неизвестного, лучшим ваятелем он всегда считал шестикрылого серафима из пушкинского "Пророка". Вероятно, в мистических преображениях, свершаемых ангелом над поэтом ("И он мне грудь рассек мечом, и сердце трепетное вынул, и угль, пылающий огнем, во грудь отверстую водвинул..."), Эрнст Иосифович смог углядеть какую-то соприродность собственному труду. Довольно любопытно при этом, что сравнивать себя с пророком, призванным "глаголом жечь сердца людей", ему в голову не приходило. Хотя многие к работам Неизвестного относились и относятся именно как к изобразительным пророчествам.
Другие же - не столь экзальтированные, но вполне благодарные - зрители видят в его творчестве один из последних выплесков того самого модернизма, которым была пронизана первая половина ХХ века. Да и сам скульптор никогда не скрывал, что испытал существенное влияние русского авангарда. Хотя поначалу влияние это было законспирированным: в первые послевоенные годы, когда фронтовик Эрнст Неизвестный учился в Суриковском институте, даже о простом упоминании авангарда речи быть не могло. Он добывал информацию любыми возможными и невозможными способами... Кстати, природная любознательность привела его тогда же на философский факультет МГУ, где он занимался параллельно с натурными классами в Суриковском. Но быстро испытал разочарование в советском варианте любомудрия: "О Ленине мы узнавали от Сталина, о Марксе мы узнавали от Ленина и Сталина, о Дюринге мы узнавали из "Анти-Дюринга..." Полуподпольное самообразование стало для него едва ли не главным университетом (они с друзьями свой образ существования именовали "катакомбной культурой"). А собственную дорогу в искусстве он начал прокладывать так решительно и неканонично, что академики сталинского призыва только успевали крякать и разводить руками.
Такое свое "безрассудство" Неизвестный объяснял не в последнюю очередь фронтовым опытом. Он отправился на войну в 17 лет, приписав себе лишний год, поскольку "мне казалось, что происходит история, что история пройдет мимо меня, если я отсижусь в тылу". История мимо не прошла. Юный комвзвода получил орден Красной Звезды посмертно - об этой награде он узнал много лет спустя. Полученное ранение действительно едва не привело к летальному исходу, но после года госпиталей лейтенант Эрнст Неизвестный все же встал на ноги... И научился не бояться. Когда в 1962 году в Манеже на него с обвинениями накинулся Никита Хрущев, художник вступил с первым секретарем ЦК в полемику, от которой у членов высочайшей свиты буквально челюсти отвалились. За свою строптивость Эрнст Иосифович удостоился десятилетней опалы (в этот период он не получил ни одного государственного заказа и был вынужден подрабатывать ассистентом у других ваятелей), однако заслужил-таки уважение Хрущева. Надгробие для отставного вождя ваял именно Неизвестный - такова была последняя воля (скорее, извинительная просьба) покойного.
Со временем карьера снова наладилась, но было уже поздно. Художник принял решение уехать, несмотря на растущий вал заказов (например, одной из последних его работ "советского периода" стал огромный скульптурный ансамбль для Асуанской плотины в Египте). С Эрнстом Неизвестным уже готовы были примиряться чиновники, но теперь уже он отказывался примиряться с ними. "Меня часто называют диссидентом, но в действительности у меня было желание работать, а не изменять. Мой протест в советское время был чисто человеческим - протест против насилия над моей личностью. Я хотел работать хорошо, а меня заставляли работать плохо". В своей эмигрантской книге "Говорит Неизвестный" он назвал разногласия с коммунистической властью носящими "метафизический характер". Похоже, впрочем, что в основе этой "метафизики" лежала все-таки свобода творчества, которой ему катастрофически не хватало. Высокопоставленные функционеры признавали его талант, однако постоянно пытались "подкорректировать" неподобающую эстетику, видя в ней угрозу не столько даже режиму, сколько собственному положению. Недаром художник процитировал в своих мемуарах стенания министра культуры Фурцевой: "О, Эрнст, прекратите лепить ваши некрасивые фигуры. Вылепите что-нибудь красивое, и я вас поддержу, ну зачем вы раздражаете товарищей, а вы знаете, сколько у меня из-за вас неприятностей, с вами сейчас говорит даже не министр, а женщина, помогите мне удержаться на месте!"
Но с "красотой по-советски" его замыслы никак не уживались. Самым сокровенным из них было и остается "Древо жизни" - циклопический памятник-музей, привидевшийся Неизвестному во сне более полувека назад. Нереализуемость проекта в том виде, как его представил себе скульптор, очевидна даже ему самому - но это мечта, идефикс, манящий к себе мираж. Усеченные вариации на тему "Древа жизни" установлены в разных частях света (в том числе и в Москве, в вестибюле пешеходного моста "Багратион"). Это не единственный пример возвращения творчества Эрнста Неизвестного на родину. Есть и "Маска скорби" в Магадане - монумент, посвященный жертвам ГУЛАГа, и памятник "Шахтерам Кузбасса" в Кемерове. Можно вспомнить и статуэтку телевизионной премии "ТЭФИ", которая тоже создана этим художником... Правда, никаких планов по своему физическому возвращению из Америки в Россию он вроде бы не строит. За океаном у него и давно налаженное скульптурное производство, и круг преподавательских обязанностей, и семейный уклад. Но ведь "угль, пылающий огнем" водвигался "в грудь отверстую" не в каком-то конкретном месте, а на условном "перепутье". Похоже, для Эрнста Иосифовича любое место обитания превращается в то самое перепутье.
