Без Вассы корабль не плывет
Художественный театр, чья афиша украсилась в эпоху Олега Табакова едва ли не всеми новыми именами российской режиссуры, просто не мог не призвать под свои знамена дважды лауреата "Золотой маски" Льва Эренбурга, покорившего Москву своей "Грозой". Как ни относись к поставленной им в МХТ "Вассе Железновой", сам опыт работы этого режиссера в главном театре страны можно считать безусловно положительным.
Создатель питерского Небольшого драматического театра Лев Эренбург ворвался в большую театральную жизнь как-то вдруг. Десять лет (с 1999 года) он в своем НеБДТ оттачивал режиссерский стиль, репетируя некоторые спектакли по три года и приобретая широкую известность в узких кругах. Но подлинное признание пришло к нему после "Грозы", поставленной отнюдь не в Питере, а в провинциальном Магнитогорске. Тут стиль режиссера достиг своего акме. Надо бы попытаться определить этот стиль.
В истории театра и искусства вообще были романтизм, реализм, натурализм... То, что делает на сцене Эренбург, правильнее всего было бы окрестить словом "физиологизм": даром, что ли, ученик Георгия Товстоногова по первому образованию врач. Он с завидным постоянством являет на сцене грешную нашу плоть, которая все время требует чего-то своего, почти не обращая внимания на робкие запросы души. И в "На дне" (лучший спектакль, сделанный Эренбургом в НеБДТ), и в магнитогорской "Грозе" герои были с головой погружены в смрад жизни, в вечно пьяный ее угар, вдруг сменяющийся на минуту-другую острой метафизической тоской.
На сцене МХТ столь любимый Эренбургом материально-телесный низ предстает в каком-то шаржированном виде. Словно бы добившийся известности режиссер решил вдруг изготовить пародию на себя самого. Дом, в котором живут представители нижегородского купечества, весь уставлен мышеловками, в которые то и дело попадаются большие жирные крысы. Собственно, это и не дом даже, а некое подобие корабля с накренившейся палубой и широкими трубами (крысы, по всей видимости, должны убежать отсюда, как только почуют недоброе).
Огромные куски текста и часть персонажей из пьесы Горького изъяты. Зато напридумано немало забавных пантомим. Вместо того чтобы рассуждать о закладных и векселях, политической обстановке и делах семейных, домочадцы Железновой большую часть времени сморкаются, испражняются, принимают ванну, чистят зубы, чешут под мышками, от тоски иногда раскачиваются на люстре, надевают и снимают штаны, бьются в падучей, парятся в бане.
Один раз на сцене представлен сексуальный акт (брат Вассы Прохор пытается совокупиться с нагрянувшей из-за границы Рашель, но запрятанный в исподнем пистолет, с которым революционная барышня не расстается ни на минуту, чуть не отстреливает ему причинное место). Один раз мы наблюдаем случившийся у горничной выкидыш.
Многочисленные гэги иногда кажутся забавными (Рашель прибывает в дом Вассы как контрабандный товар - в футляре из-под контрабаса), но нередко воспринимаются как бессмысленное "архитектурное излишество". Заслоненные навязчивыми физиологическими подробностями характеры героев как-то нивелируются. Между дочерьми Вассы, блаженной Людмилой и деловитой Натальей, между вороватой секретаршей Анной (Янина Колесниченко) и беззастенчиво роющейся в бумагах Вассы Рашелью (Ксения Лаврова-Глинка) тут не чувствуется большой разницы.
Более того, сценический угар, который порой (длинная, избыточная и суматошная сцена в бане) заставляет вспомнить присказку: "Война в Крыму - всё в дыму", не позволяет даже толком разобраться, кто кем кому в пьесе доводится. Ясно только, что команда корабля полностью деморализована и капитану Вассе Железновой с ней, похоже, не совладать.
При таком сценическом раскладе роль Вассы - и без того центральная в пьесе - приобретает особое значение. Имеющая длиннющий шлейф сценической традиции (Серафима Бирман, Фаина Раневская, Вера Пашенная, Инна Чурикова), она досталась на сей раз актрисе блистательного комедийного дара Марине Голуб. И надо отдать должное ее уму и сценической интуиции: этот свой дар она использует в спектакле в очень умеренных дозах. Голуб играет серьезно, масштабно, тем паче что гэгов и сценических костылей, в изобилии розданных другим персонажам, у нее практически нет.
Две сцены - суицид мужа (в пьесе она травит супруга, у Эренбурга лишь провоцирует на самоубийство) и собственная смерть в финале - явно удаются и актрисе, и режиссеру. Они призваны доказать центральную мысль спектакля: только в этой грузной и в сущности несчастной женщине еще живо какое-то представление о долге. Остальные руководствуются лишь инстинктами.
Так же как Кабаниха из магнитогорской "Грозы", Железнова-Голуб пытается, чтобы ее домочадцы хоть какой-то порядок соблюдали в своих буйных играх. И смерть ее не случайна, как в пьесе, а закономерна. Тут хаос жизни побеждает нравственный закон за явным преимуществом.
Печально, однако, что некоторый сценический хаос в спектакле Эренбурга тоже побеждает, причем побеждает как раз центральную мысль. Образ главной героини растворяется в громкой, отдающей самодеятельностью сценической кутерьме, казавшейся уместной на провинциальной магнитогорской и полуподвальной питерской сценах, но несколько странно смотрящейся на сцене МХТ.
Все же на театральной обочине и театральной магистрали действуют разные правила, несоблюдение которых может серьезно помешать лихой и бесшабашной езде.
