Посол советского романтизма
Весь ее облик, ее манеры, ее стать, ее удивительный звенящий голос словно бы специально были созданы для того, чтобы стать символом короткого периода романтизма в советском театре. Не случайно так органично вписалась Борисова в режиссуру Рубена Симонова, главного романтика вахтанговской сцены.
В нищей, послевоенной стране этот романтизм, тоска по идеалу, по красоте, по возвышенным чувствам оказались спасительны и в чем-то даже целебны. Они задавали жизни планку. Они свидетельствовали о наличии в ней вечных ценностей. Волевая и нежная, хрупкая и непоколебимая, Юлия Борисова часто играла цариц - Клеопатру, Турандот, королеву Анну. Но даже в роли Вальки-дешевки из "Иркутской истории" она все равно царила на сцене. В ней, сколь бы эксцентричны, капризны, даже взбалмошны ни были ее героини, всегда ощущалось это поистине царское чувство собственного достоинства. В ее сценической победительности всегда было растворено врожденное благородство души. Оно задавало тон в ее Гелене из "Варшавской мелодии", в Настасье Филипповне из "Идиота", в Елене Кольцовой из "Посла Советского Союза", прототипом которой была Александра Коллонтай. Вообще во всей ее жизни, без остатка посвященной одной-единственной сцене.
О выдающейся актрисе говорят ее коллеги и партнеры из Театра им. Вахтангова
Евгений Князев:
Когда я в 82-м году пришел в театр, тут играли великие артисты - Юрий Яковлев, Михаил Ульянов, Николай Гриценко. Я перед ними преклонялся. Но Борисова все равно была для меня легендой. И вот я увидел ее за кулисами - вбежавшую в театр, быстро скинувшую с себя пальто и полетевшую на сцену, а потом стремглав, ни с кем не общаясь, убежавшую со сцены в гримерную. Оказалось, что она, невысокая женщина на очень высоких каблуках, со спины просто девочка. Это решительно не соответствовало ее царственному сценическому образу. Я был тогда еще совсем молодым, как-то жался к стенке и думал про себя: ну, мне, конечно, никогда не доведется играть с ней не сцене и пообщаться не удастся. Мне объясняли: да, она закрытый человек. И это не звездная болезнь (небожители в Театре Вахтангова как раз всегда были очень демократичны), это просто особенность характера. У Юлии Константиновны всегда был какой-то очень ограниченный круг знакомых, и попасть в этот круг было трудно, практически невозможно.
Помню, мы поехали на гастроли в Томск. Я к тому времени получил в спектакле "Антоний и Клеопатра" роль Долабеллы. Отдавая какое-то поручение, Борисова в роли египетской царицы говорила мне: "Долабелла, милый", - и смотрела на меня почти влюбленными глазами. Я весь таял от счастья. Я думал: вот оно, затеялись у нас какие-то отношения. Но потом заканчивался спектакль, и Юлия Константиновна опять меня не замечала. Так продолжалось до тех пор, пока Петр Наумович Фоменко не занял нас в спектакле "Без вины виноватые", где она к тому же играла мою мать. И вот идут репетиции, в какой-то момент мы по просьбе Фоменко начерно прогоняем спектакль, чтобы просто запомнить мизансцены. Все для проформы бубнят себе под нос слова роли. Дошла очередь до Борисовой, и она стала играть. Я чего-то тарахчу, чтобы побыстрее было, а она на полную мощь работает. Потом дождалась паузы, подошла ко мне и говорит: "Если ты хочешь стать большим артистом, никогда ничего не делай в полноги. А всегда и все - в полную силу. И тогда у тебя все получится. А у тебя все получится!". Эти слова стали для меня правилом на всю жизнь. И, конечно, окрылили меня. Потом, уже став педагогом, я позвал ее на свой курс. Она отвечала: для тебя приду. И когда пришла, то тоже общалась со студентами по-настоящему. Не в полноги. Она вообще все и всегда делает по-настоящему, на пределе своих сил. Именно поэтому она и стала легендой. И останется ею навсегда.
Галина Коновалова:
С Юлией Борисовой на одном курсе учились очень видные девушки - Нинель Мышкова, красотка, генеральская дочь, будущая кинозвезда, помню, она ходила вся в шиншилях... Алла Парфаньяк, она еще студенткой вышла замуж за Николая Крючкова, имела свой автомобиль, и это само по себе потрясало мою молодую душу. Борисова на этом броском фоне даже несколько терялась. Она, как говорится, всегда была скромна в быту. Первый раз я услышала о ней от своего мужа. Он побывал на экзамене в Щукинском училище, посмотрел там отрывок из "Войны и мира", где она играла Наташу Ростову, и рассказывал мне, что видел великолепную девочку... А сама я увидела ее позже. Уже после окончания училища в конце 40-х годов ее представил нам ее будущий муж Исай Спектор, в то время заместитель директора Театра им Вахтангова. Спектор, который вместе с Юрием Любимовым попал к нам из закрытого в 30-е годы МХАТа-2, был легендарной личностью. Он проявил незаурядные административные способности, в годы войны руководил фронтовым филиалом театра и после войны был очень знаменит в театральной среде. В общем, поначалу я приняла Юлю Борисову как девушку, а потом жену Исайи Спектора, ее, к слову сказать, единственного и горячо любимого мужа. Смерть которого в 70-х годах стала для нее совершенно невосполнимой потерей. И поначалу она никак особенно о себе не заявила. Она даже выглядела тогда совсем не так, как мы привыкли ее воспринимать. Юля была барышней, весьма полной, с неправдоподобно красными щеками и с очень толстой косой (у нее до сих пор, надо сказать, грива необыкновенная). Это уже потом, с годами, она похудела, и выяснилось, что у нее дивная фигура и лебединая шея.
Первые спектакли с ее участием - вроде "Заговора обреченных" Николая Вирты - прошли довольно тихо. Но вот как-то раз ей поручили роль Геро в "Много шума из ничего". Это был старый, весьма заболтанный спектакль, который играли уже в третьем, кажется, составе. На какое-то рядовое представление попал Сергей Герасимов в качестве зрителя. Он сразу же обратил на нее внимание. И сказал тогда Рубену Симонову: "Какая у вас интересная актриса! У нее большое будущее". Это был первый звоночек. А дальше все покатилось как снежный ком. Роль Анисьи в пьесе Мамина-Сибиряка "На золотом дне" была настоящим ее триумфом. Даже резкая Серафима Бирман, которая, если ей не нравились молодые артисты, могла обрушиться на них со словами: "Вас всех ждут заводы!" - написала текст, в котором восхищалась необыкновенной героиней и еще более необыкновенной ее исполнительницей.
Ее женское обаяние на сцене было неотразимо. Помню, как после "Варшавской мелодии" я ей сказала: если бы я была мужчиной, я бы в тебя влюбилась. При этом она никогда не молодится, не делает себе подтяжек. Она всегда и во всем абсолютно естественна. Наверное, поэтому переход от молодых героинь к возрастным ролям на удивление легко ей дался. Вы же знаете, как сложен этот переход для актрисы. Даже умнейшая Цецилия Мансурова с огромным трудом его пережила. А Борисова совершила этот переход очень естественно.
Она непростой и своеобразный человек. Внутренне сосредоточенный и очень цельный. Она не идет ни на какие компромиссы. Она не дает интервью и не мелькает на телеэкране. В 70-е после потери мужа она выстояла, но очень ушла в себя. Для нее остались две священные вещи - театр и дом. Она рано родила своего Сашку, пожертвовав в самом начале своей карьеры ради этих родов ролью, которая могла оказаться звездной. И она до сих пор готова на любые жертвы ради своих родных. Обычно в юбилей высокие слова говорят по разнарядке. А тут я от всей души могу сказать: она не просто изумительная актриса, она изумительный человек. Она была удивительной, нежной дочерью, она была любящей женой, она до сих пор остается фантастической матерью. И она настоящий друг - преданный и верный.
