Не кукурузой единой
Название фотовыставки "Никита Хрущев и его время", открывшейся в столичном Манеже, говорит само за себя. Колоритная фигура советского лидера представлена в многочисленных репортажных фотографиях на фоне инициированной им "оттепели".
К эпохе правления Никиты Хрущева довольно часто обращены ретроспективные взоры. Это время принято именовать неоднозначным, однако расхождения в оценках по сути нивелируются общим мнением: "оттепель" подтачивала и разрушала тоталитарную систему, созданную Сталиным. Вольномыслие, порожденное пусть непоследовательными, но либеральными по духу реформами, запихнуть "обратно в тюбик" так никому и не удалось. Некоторые историки полагают, что падение советского строя было предопределено уже тогда, в 1950-1960-е годы.
Хотя сам Никита Сергеевич наверняка бы возмутился и оскорбился, предложи ему кто-нибудь почетный титул "первого могильщика коммунизма". Напротив, он пообещал согражданам наступление светлого будущего в невероятно короткие сроки, уже при жизни "нынешнего поколения". Мечтания первого секретаря ЦК его соратники в итоге сочли волюнтаризмом. Не факт, что Хрущев вообще знал это слово до того, как оно было употреблено по его адресу... Надо думать, вождь просто хотел растормошить вверенный ему народ, возродить давно угасший революционный энтузиазм. Не зря он так носился с островом Свободы и лично Фиделем Кастро. Кроме геополитики тут явственно проглядывает желание заразить тягой к переменам и собственных соотечественников. Но как только те и впрямь поверили, что перемены возможны - получили расстрел в Новочеркасске. Действительно, неоднозначное время. И еще фотогеничное, как выразилась директор Московского Дома фотографии Ольга Свиблова.
Никиту Сергеевича репортеры снимали часто и в самых разных ситуациях. Едва ли он мнил себя супермоделью - скорее, демонстрировал тем самым свою открытость перед обществом. Некоторые сцены с его участием выглядят довольно комичными: то он размахивает кукурузиной в президиуме партийного съезда, то совершает обряд взаимного кормления в индийском Кашмире, то играет роль посаженного отца на свадьбе у Терешковой с Николаевым. В чем тогдашнего советского лидера нельзя было упрекнуть, так это в наличии комплексов по поводу внешности и манеры поведения. Он не играл роль "человека из народа", а таковым по существу и являлся. Вот только истинной народной любви так и не добился: нашим людям больше импонируют харизматики у кормила власти. А на клоунов мы и в цирке можем посмотреть... Хрущев хотел как лучше. Получилось, конечно, не так, как хотелось, но уж точно не как всегда. Конкурировать с ним в части эксцентричности и эмоциональности в нашей истории некому.
Кадры, сделанные знаменитыми репортерами Дмитрием Бальтерманцем, Виктором Ахломовым, Валерием Генде-Роте, Александром Устиновым, Эммануилом Евзерихиным, запечатлевали Хрущева и на публике, и в редкие минуты досуга. Таковых, судя по всему, действительно было немного. Неуемный партийный вождь норовил всегда оказываться на переднем крае: вот он громит выставку "абстракцистов" в том же Манеже, вот инспектирует хлеба на целине, вот встречает с распростертыми объятиями первого космонавта, вот обличает политику империализма с трибуны ООН. И на контрасте - мрачная застылость, с которой он встречает свой последний день рождения. Опала никому не в радость, но здесь ощущается и некий идейный слом. В разговорах с некогда бичуемыми им художниками Никита Сергеевич признавался, что ясно видит теперь свою главную ошибку: "Не с теми связался". Имелись в виду не только прежние соратники, но и вообще реакционная часть общества.
На кого надо было ставить, нынешняя выставка подсказывает задним числом. Атмосфера "оттепели" передана и эпизодами Всемирного фестиваля молодежи и студентов, и стоп-кадрами джазовых концертов, и портретами лучших людей эпохи - Бориса Пастернака, Ильи Эренбурга, Дмитрия Шостаковича, Василия Аксенова, молодого Андрея Тарковского. В кого-то из них политика Хрущева вдохнула новые надежды, кто-то благодаря ей впервые попал на авансцену - но всех так или иначе ожидало разочарование. Оказалось, что говорить о свободе и вводить ее на практике - вовсе не одно и то же. Впрочем, ожидания запомнились. И автор "оттепели" остался в истории не только шутом и волюнтаристом, но еще и человеком, заставившим вспомнить знаменитую фразу из революционного букваря: "Мы не рабы, рабы не мы".
