Ловись, Чехов, большой и маленький
На Днях Чехова в Москве состоялась премьера спектакля Даниэле Финци Паска "Донка". Цирковых дел мастер попытался доказать, что акробаты и клоуны тоже могут играть нашего классика.
Известного швейцарского режиссера и шоумейкера Паска (он был постановщиком церемонии закрытия зимних Олимпийских игр в Турине) любят в Москве как родного. Его цирковые шоу "Дождь" и "Туман" сопровождались стоячими овациями. Теперь Финци Паска, по велению открывшего его для русской публики Чеховского фестиваля, взялся за самого Чехова.
Донка - это удочка для глубоководной ловли, которой, как уверяет режиссер, пользовался любивший порыбачить русский гений. Спектакль "Донка" - это цирковой оммаж Чехову. Два конферансье (они же коверные) то и дело лопочут что-то перед закрытым занавесом. "В тот год, когда умер Антон, у нас в городе провели железную дорогу..." Или: "Ольга (догадливые смекают, что Книппер) долгие десятилетия хранила рубашку Антона, не стирая ее; в тот день, когда рубашку все же постирали, Ольга умерла". Спектакль играют по-французски, но его дух - это дух говорливой итальянщины, превращенной в эстраду комедии дель арте. Тут можно молоть все, что придет в голову, главное - не сбавлять обороты.
Время от времени занавес открывается, и мы видим на сцене нечто, весьма прихотливо связанное с лирическими и комическими отступлениями коверных. Больничную палату (уж не номер ли 6?), посреди которой стоит кровать с гнутой спинкой... Множество людей с удочками, тщетно пытающихся поймать что-то невидимое глазу. Трех сестер-акробаток, выделывающих сложные па на трапеции. Циркача, ловко жонглирующего ледяными шарами. Герои в лучах сценического света то и дело кажутся тут бесплотными тенями, но потом вновь обнаруживают свою телесность, крутят сальто и уносятся вверх под колосники. Знойные южные мотивы переплетаются в "Донке" с мотивами зимними, снежными, а театр теней запросто соседствует с чечеткой, которую молодая девушка бьет на кажущемся скользким покрытии, так что ноги у нее иногда разъезжаются. Некоторые сцены спектакля завораживающе красивы, но есть во всей этой красивости, а особенно в бесхитростном юморе, какое-то роковое несовпадение с миром Чехова.
Ведь, казалось бы, так легко привязать клоунскую стихию к писателю, выбравшему себе в начале литературной карьеры смешной псевдоним Антоша Чехонте. А вот однако ж сложно. Даром, что ли, к цирку он был равнодушен. Вывел его как-то в "Каштанке" и осмеял. И дрессировщик у Чехова жалкий, и гусь Иван Иваныч умер, да и сама Каштанка в цирке не прижилась. Клоунский юмор - совсем иной природы, чем чеховский смех. Цирк простодушен. В нем - и в старом, добром, и в том, который сочиняет Финци Паска, - напрочь нет иронии. Между тем творчество Чехова пронизано иронией. Его взгляд - это трезвый, почти медицинский взгляд на людские пороки, на людскую мелочность, ничтожество порывов. Тогда же, когда взгляд его сострадателен, он всегда и напрочь лишен сентиментальности, которая буквально разлита во всем, что делает Финци Паска. Скептицизм с простодушием, а стоицизм с сантиментами решительно не дружат.
"Донку" сам бог велел сравнить с "Тарарабумбией" Дмитрия Крымова. Чехов имел фантастически острое чутье на пошлость жизни как таковой. Крымов цепко фиксирует все виды театральной пошлости. И когда изредка сквозь беспощадный взгляд режиссера все же пробиваются подлинная боль, отчаяние, тоска, они оказываются еще ценнее. Крымов осмеивает все возможные сценические (а заодно и цирковые) штампы. Даниэле Финци Паска их окрасивливает. Маскирует тюлем да кисеей, туманом да дождем... И оттого его местами завораживающий опус сам порой - увы, увы! - источает запах сладковатой пошлости. Кажется, что едкий Чехов, окажись он на спектакле, сам бы осмеял некоторые из этих красивостей. А уж увидев, как в финале один из артистов, явно изготовившись умирать, ложится в кровать и нацепляет на нос пенсне, написал бы в своей записной (жалобной) книге: "Сидя в театре и наблюдая себя на сцене, у меня слетела шляпа..."
