Клоуны не разбежались
Андрей Кончаловский вернулся к "Дяде Ване"
В фильме, снятом в 1970 году, крик дяди Вани "Пропала жизнь!" был - независимо от намерений режиссера - криком всего поколения, для которого закончилось время надежд. И конечно же Смоктуновский, нервный, ранимый, с тонкими пальцами, казался идеальным артистом на роль интеллигента, стоически осознающего, что для совестливого человека послеоттепельной поры добиться успеха - значит предать самого себя.
Эта традиция играть Войницкого как глубокую личность и маргинала поневоле стала отмирать на нашей сцене по мере того, как уходили в прошлое породившие ее обстоятельства. То, что Войницкий маргинал не поневоле, а по сути, решительно не способный стать Шопенгауэром или Достоевским, было ясно и в "Дяде Ване" Миндаугаса Карбаускиса, и в прекрасном спектакле Льва Додина. А в недавней постановке Римаса Туминаса не только сам дядя Ваня (Сергей Маковецкий), но все герои разом оказались фриками и неудачниками, изживающими свои многочисленные комплексы.
Спектакль Театра им. Моссовета в общем и целом вписывается в этот новый тренд. Но то, что у Туминаса или Додина было темой, у Кончаловского стало декларацией. Свой главный концептуальный ход он заявил сразу же, выбрав на роль Войницкого Павла Деревянко. Загримированный под какого-то водевильного франта в вызывающе-ярком галстуке, отличный характерный артист Деревянко с первых же минут спектакля обнаруживает исключительную никчемность дяди Вани. И продолжает обнаруживать ее все оставшиеся два с лишним часа, не особенно разнообразя свою актерскую палитру. Когда ближе к концу он нацепляет красный нос, чтобы лишний (причем совершенно лишний) раз подчеркнуть клоунскую природу заглавного героя, хочется остановить его словами: "Да полно, мы уже и так все поняли!" Столь же незамысловато сыгран в спектакле Театра им. Моссовета и Вафля, для которого Александр Бобровский не пожалел толщинок и гнусавых интонаций коверного.
Клоунскую природу своего персонажа точнее и умнее других обыгрывает Александр Филиппенко, по обыкновению существующий на сцене в совершенно автономном эстрадном режиме. Филиппенко играет жовиального ипохондрика, эдакого совсем не чуждого любовным утехам эксцентричного, но добродушного живчика. Комплексов и главной болезни здешних мест - мизантропии - он напрочь лишен. В сущности, он самый симпатичный персонаж этого спектакля. Прочие герои, лишенные откровенно клоунских красок, - Астров (Александр Домогаров), Елена Андреевна (Наталия Вдовина), старая галка маман (Ирина Карташева) - не запоминаются вовсе и существуют, скорее, как некое сюжетное подспорье.
Зато особого разговора заслуживает Соня, которую играет Юлия Высоцкая. То, что красивой телеведущей, состоящей с режиссером в матримониальных отношениях, досталась роль не сексапильной Елены Андреевны, а некрасивой племянницы Войницкого, конечно, достойно поощрительных восклицаний: и то сказать, уж скольким красавицам Голливуда, обезобразившим себя гуммозными носами, перепали в последнее время "Оскары". Высоцкая пошла тем же путем. Ее Соня угловата, старообразна и годится своему (сильно помолодевшему в исполнении Деревянко) дяде в тети. Гуммозного носа у нее нет, но из-под косынки, скрывающей единственное по пьесе достоинство героини - красивые волосы, - торчат оттопыренные уши. И пока этой нарочито некрасивой Соне надо играть влюбленность в Астрова, Юлия Высоцкая кажется неплохой, в сущности, актрисой. Но как только дело доходит до финального монолога, одного из самых прекрасных монологов русской сцены, вдруг разом обнаруживается ограниченность ее актерского диапазона и главный просчет спектакля в целом. Сопровождающая этот монолог истерика героини, смахивающей со стола посуду, и комическое топтание на авансцене Войницкого выглядят разом комично и фальшиво. Они, по всей видимости, должны символизировать экзистенциальное отчаяние героев, но обнаруживают лишь сценическую беспомощность их исполнителей.
Между тем в "Дяде Ване", о чем бы и как бы он ни был поставлен, важно убедительно сыграть именно финальные пронзительные и возвышенные слова. Недаром тот же Туминас под занавес обнаруживал в Войницком и Соне искру божью, заставляющую мудро принимать невзгоды, тщетно молить о совершенстве, надеяться на спасение. И это придавало его гротеску объем и глубину, о которых так красноречиво и умно рассуждал накануне премьеры сам Кончаловский и которые при всем желании невозможно обнаружить в его постановке. Придуманный им дядя Ваня - уже не вызывающий уважение интеллигент, но он и не вызывающий сострадание маргинал. Он просто клоун. У него, как и у всех в этом спектакле, и душа, и мысли, и слезы - все какое-то бутафорское.....
