Мольер в тени Короля-Солнце
В Малом театре состоялась премьера булгаковского "Мольера", в котором главную роль сыграл Юрий Соломин.
Малый давно уже стал для русского зрителя чем-то вроде театра кабуки для японцев - надежным оплотом традиции, над которым не властны безжалостное время и тлетворная реальность. Старейшая сцена Москвы пленяет своей предсказуемостью. Зритель идет на пьесу о временах Людовика XIV в надежде увидеть много красного бархата, парчи и позолоты, и он с удовлетворением видит на сцене много золота, бархата и парчи. Критик отправляется в Малый безо всякой надежды обнаружить в спектакле смелое режиссерское решение и с завидным постоянством его там не обнаруживает.
Впрочем, "Кабале святош" ("Мольер") такое режиссерское решение и ни к чему. Не только в Малом, но и в любом другом театре успех этой пьесы всегда определялся лишь тем, насколько вслед за Булгаковым исполнитель заглавной роли был в состоянии отождествить свою жизненную ситуацию с злоключениями автора "Тартюфа". Вряд ли случайно на протяжении долгих лет роль Мольера доставалась не просто известным артистам, но худрукам крупных российских театров: уж им-то было хорошо известно, каково играть с властью в кошки-мышки. В историю зрелищных искусств вошли уставший, весь какой-то помятый Мольер Юрия Любимова из превосходного телеспектакля Анатолия Эфроса и нервный Мольер Олега Ефремова из мхатовской постановки Адольфа Шапиро. Первый играл комедиографа, сначала обласканного монархом, а потом затравленного идеологической "кабалой", второй - человека, замученного внутритеатральными дрязгами и взаимоотношениями с женщинами куда больше, чем борьбой с властью и мракобесами. Все это внятно рифмовалось с биографией самих исполнителей.
В начале нового тысячелетия Мольера стал играть во МХАТе его новый худрук Олег Табаков, и обертоны роли вновь изменились. В талант и предприимчивость популярного театрального деятеля Мольера (как, впрочем, и в его успехи на любовном фронте) верилось легко, в страдания - как-то не очень.
Даже когда совсем недавно за роль Мольера взялся Александр Ширвиндт, он - вопреки ожиданиям - сумел разглядеть в булгаковской пьесе историю борьбы не с властью-искусительницей и не с соратниками по цеху, а с самим собой... Он привнес в эту роль свою боль. Вам кажется, что я только шут и паяц, - словно бы говорил нам со сцены заслуженно народный конферансье России... Ну да, не без того. Но мне так же, как шуту и паяцу Мольеру, знакомы минуты отчаяния. Я тоже рефлексирую, мучаюсь от предательства близких, а главное - от невозможности выразить на сцене что-то очень важное.
Юрий Соломин стал, таким образом, пятым московским худруком, замахнувшимся за последние десятилетия на Мольера. И самое удивительное в премьере Малого театра - не то, что театральный антураж оказывается тут до смешного архаичным (в этой архаике, в конце концов, есть своя прелесть), не то, что знаменитый артист пока явно не разыгрался, а то, что решительно никакой своей темы обнаружить в пьесе ему не удалось. Соломин играет не себя в предлагаемых обстоятельствах, а некую роль в костюмном спектакле, абстрактного драматурга в пудреном парике, судьба которого не срифмована с его собственной. Все прочие исполнители, не особенно заботясь о сквозной теме роли, кто лучше (Александр Ермаков - Лагранж), кто хуже (Татьяна Лебедева - Мадлена Бежар), тоже совершают в спектакле Малого ритуальный культурный жест.
Счастливым исключением из этого правила оказывается лишь Борис Клюев. Он не просто ироничен и органичен в роли монарха Франции. Он, явно вопреки намерениям постановщика (Владимир Драгунов), становится главным героем этого представления. Людовик Клюева взирает на копошение своей челяди с высокомерием и любопытством дрессировщика, чьи питомцы, вообще-то обычно послушные, иногда позволяют себе немного пошалить. Члены "кабалы" и представители театральной богемы ему одинаково неприятны и смешны. Кажется, он понял, что меж ними нет большой разницы: все они готовы льстить и пресмыкаться за вкусные объедки с барского стола. В бесконечной войне амбиций и самолюбий он, в сущности, единственный умный человек.
Этот счастливо найденный артистом акцент мог бы при желании оказаться решением всего спектакля: ведь, будь Соломин разоблачителен по отношению к своему герою, едва ли не впервые в истории пьесы симпатии зрителя оказались бы на стороне не страдающего художника, а ироничного властителя. Но Соломин Мольера не разоблачает и не оправдывает, он пребывает по отношению к нему в стабильной индифферентности. Он лишь часть очередной музейной постановки, в очередной раз доказывающей: хороший артист может обойтись и без режиссера. Для этого ему просто надо понять, про что он играет свою роль.
