Мышкин в каждом из нас
В рамках "Сезона Станиславского", на сцене Малого театра, состоялось самое ожидаемое событие ноябрьской фестивальной страды - показ "Идиота" Эймунтаса Някрошюса.
Спектакли Някрошюса обладают счастливой (а может несчастливой) особенностью: их можно сравнивать только со спектаклями самого Някрошюса. Всякое сравнение с работами других режиссеров почти всегда выявляет несомасштабность явлений. Как бы ни был величав пантеон современных театральных богов, Някрошюс все равно кажется в нем главным демиургом. Если судить его "Идиота" по такому "внутреннему" счету, можно смело сказать: едва ли не во всех своих составляющих он отличается от прочих шедевров Мастера, включая совсем недавно поставленного и совершенно грандиозного "Фауста".
Первое и главное. В "Идиоте" нет присутствующего почти всегда у Някрошюса ощущения, что клочок земли, на котором разыгрывается сценическая история, равен Космосу. Режиссер как будто намеренно выводит за скобки весь бытийственный подтекст книги Достоевского. Попытка быть Христом, не обладая его божественной природой, составляет существо главного героя романа - князя Мышкина. Это вообще одна из главных тем Някрошюса, гениально заявленная некогда в "Гамлете". В новом его опусе все столь важные для Достоевского ассоциации Мышкина с Христом удивительным образом нивелированы. Роль князя отдана Даумантасу Цюнису, чудесному юноше с голубыми глазами, соломенными волосами, худощавым и нервным лицом, который не только на Спасителя, даже на человека не от мира сего не очень-то похож. Он молодой парень, который жить торопиться и чувствовать спешит. Во всех эмоциях и порывах он в первую же минуту берет самую высокую ноту, словно соприкасаясь с миром обнаженными нервами.
Роман сильно сокращен, круг действующих лиц сужен до любовного четырехугольника - Мышкин, Настасья Филипповна, Рогожин, Аглая. Семейство Епанчиных и Иволгиных присутствует в спектакле скорее для того, чтобы сохранить внятность сюжетных линий. Ганечка предстает в виде мелкого беса, зато сами участники любовной драмы тут, как и Мышкин, очень молоды, наделены горячечным воображением и обладают сверхчувствительной натурой. Сыграны они все изумительно. Особенно хороша Эльжбиета Латенайте, чья Настасья Филипповна кажется реинкарнацией ее же Маргариты из "Фауста" - чистым существом, к которому не липнет скверна. Пребывающий в хронической любовной лихорадке Рогожин (Сальвиюс Трепулис) возлюбленной под стать. Он тоже жертва ювенильных, перехлестывающих через край страстей. А тонкая рыжеволосая Аглая (Диана Ганцевскайте) и вовсе напоминает девочку-подростка с угловатой пластикой.
"Юность - это возмездие", - сказано у классика. У Някрошюса иное: юность - это ранимость, чувственность, отзывчивость на все беды и искушения мира сего. Жертвы страстей тут ничуть не менее безумны, чем сам Мышкин. А знаменитая сцена встречи Настасьи Филипповны и Аглаи и вовсе происходит словно бы в каком-то бреду. Если что и отличает Мышкина от всех прочих героев любовной драмы, так то, что он в конце концов приходит к главной, как кажется, мысли спектакля - сострадание важнее любовной страсти. В ней, как бы возвышенна она ни была, всегда есть какая-то примесь эгоизма. Именно она превращает человека в безумца. Она - последнее искушение, которое надо преодолеть, но без которого земная жизнь, увы, лишается всей своей благоуханной прелести.
По сравнению с другими спектаклями Някрошюса "Идиот" метафорически беден - нет тех смыслообразующих образов (смертельный танец-объятие в "Отелло", плач Отца над телом сына в "Гамлете", щебет птиц из "Вишневого сада"), которые навсегда врезаются в память. Более того, метафоры кажутся тут порой какими-то необязательными вкраплениями в театральный текст. В нем есть несколько запоминающихся картинок, но почти неизбежно сопровождающее все спектакли Мастера ощущение - вот сейчас случится театральное чудо, и оно, на тебе, и впрямь случается, - куда-то улетучилось.
Волосы Настасьи Филипповны, которые страстно и отчаянно ласкает-расчесывает Рогожин и которые превращаются вдруг в нити судьбы; детские кроватки, оборачивающиеся могильными оградами; узкий стол, по которому герои ходят, как по канату, и с которого спрыгивают, словно в бездну, - все эти находки кажутся порой позаимствованными Някрошюсом у себя же самого. Прежде его образы были неотделимыми от рассказываемого им сюжета. В "Идиоте" они часто выглядят как аппликация на теле спектакля. Они словно намеренно затормаживают его ход. Историю любви, страсти и финального прозрения главного героя тут рассказывают долго, неоправданно долго.
И все же даже в этой, не самой совершенной работе Мастера чувствуется дыхание гения. А еще чувствуется наличие некоего онтологического фундамента. Так случилось, что "Идиот" приехал в Москву почти одновременно со спектаклем еще одного выдающегося литовского режиссера - "Гамлетом" Оскараса Коршуноваса, тоже не самым удачным опусом. Но как же по-разному выглядят несобранность "Гамлета" и некоторая затянутость и несобранность "Идиота"... Там, в "Гамлете" зыбкость и дробность концепции явно отражали внутренние метания самого Коршуноваса, для которого мир утратил единство и превратился в какой-то уставленный зеркалами бесконечный тупик. Эдакую "Внутреннюю империю" Дэвида Линча.
Някрошюс, несмотря на свои, столь часто являемые нам на сцене метафизические сомнения, не отрицает единства и подлинности мира. Он на ощупь, как и его Фауст, пытается обнаружить опорные точки бытия. Посмотрев "Идиота", лишний раз убеждаешься: как бы безумна, нелепа, трагична ни была наша жизнь, эти незыблемые опоры все же есть.
