Гамлет как зеркало эволюции
В Москве спектаклем "Гамлет" Оскараса Коршуноваса открылся фестиваль NET. Увенчанный многочисленными театральными лаврами литовский режиссер, земную жизнь пройдя до половины, с неизбежностью набрел на главную пьесу мировой драматургии. И с еще большей неизбежностью об нее споткнулся.
Современному художнику не обязательно быть хорошим рисовальщиком - достаточно быть смелым выдумщиком. Оскарас Коршуновас принадлежит к художникам, которые фантастически владеют самой технологией профессии. Едва ли не все его спектакли можно рекомендовать в качестве пособия начинающим режиссерам. Знай себе - фиксируй мизансцены. Постигай тайны театральной суггестии. Наблюдай, как текст пьесы, словно глина в руках искусного гончара, принимает неожиданную сценическую форму, способную вместить в себя все новые и новые смыслы.
Изумительно придумано начало его "Гамлета". Все артисты сидят перед гримерными столиками спиной к зрителям. "Кто ты?" - спрашивают они, пристально вглядываясь в свое изображение. Сначала шепотом, потом в голос, потом - переходя на крик. Неоновый свет режет глаза, из репродукторов летят в зал какие-то скрежещущие звуки. Инфернальная атмосфера нагнетается. Р-раз... и мизансцена разрушена. Столики разметаны. Мы видим уже не спины всех персонажей, а лица трех: Горацио, Марцелл и Бернардо в ужасе всматриваются куда-то в зал и задают невидимому зрителям призраку тот же самый вопрос: "Кто ты?!".
О, сколько нам подтекстов чудных дарует этот эпизод! Довольно сказать, что сакраментальное "весь мир - театр" обретает тут дополнительные обертоны. Посюсторонний мир... Но и потусторонний, по-видимому, тоже.
Метафора театра-смерти множится и разветвляется. Тень отца Гамлета окажется трупом в морге, уложенным на все те же гримировальные столики, причем убиенный (старый Гамлет) будет неотличим от своего убийцы (Клавдий). Но и сам принц (его играет Дариус Мешкаускас, артист с лицом, которое и без грима напоминает порой трагическую маску) в финале сольется в объятиях с отчимом-антагонистом, словно стирая грань между преступлением и возмездием. А белые салфетки, которыми артисты утирают грим, в сцене мышеловки превратятся в кроваво-красные, падающие листопадом из-под колосников. А Гертруда будет пить вино из черепа Йорика. А Офелия, милая Офелия, которой более всего сострадает режиссер, будет поначалу носить костюм японочки (ну чистая Чио-Чио-сан), но потом наденет подвенечное платье, напоминающее саван. А гримерные столики в сцене ее сумасшествия так украсят букетами-икебанами, что они станут до боли похожи на погост. А по сцене будет шастать какая-то недотыкомка с красной лампочкой вместо носа, которую персонажи будут ласкать, словно домашнего пса. А еще у принца Датского в подручных окажется белая мышь (этот театр смерти, можно предположить, немного похож на ТЮЗ). "Задача искусства держать зеркало перед природой", - скажет Гамлет.
Но природа - это и есть мы сами. И зеркало стоит держать в первую очередь перед самим собой. Нет никакого внешнего зла. Оно укоренено в наших душах. Да и что такое весь этот похожий на театр мир, как не спроецированные вовне темные бездны Гамлетова подсознания? Подождите, в пьесе был еще, кажется, Фортинбрас... Так он никуда и не делся. Фортинбрас отождествлен тут с Горацио, который, как выясняется ближе к финалу, и есть та самая потусторонняя недотыкомка с красным носом...
Прежде работы Коршуноваса кроме редкостной профессиональной выучки всегда отличала еще и удивительная внятность сценической мысли. Описывать его спектакли было так же приятно, как легко их расшифровывать. Вот и в "Гамлете" каждая мизансцена запечатлевается в памяти выразительной картинкой. Но сценическая мысль тут забрела в "бесплодье умственного тупика". К финалу пьеса расползается у Коршуноваса в руках, как расползается почти истлевшая ткань под руками самого великолепного портного. Она утрачивает внятность, превращается в какой-то коллаж из расхожих цитат. Кажется, что сценический компьютер, в который вложили этот хрестоматийный текст, вдруг дал какой-то чудовищный сбой, что вместе с текстом в него проник какой-то вирус. Вирус рефлексии, что ли... Каждого из героев - над самим собой, артистов - над своей профессией, режиссера - над всеми интерпретациями этой пьесы разом. Этот клубок рефлексий и саморефлексий сложно, просто невозможно размотать, так перепутаны в нем нити.
Вряд ли тут дело в Коршуновасе. В соприкосновении с этой трагедией дают сейчас сбой самые мощные режиссерские умы. И так же как невозможно ничего определенного сказать про наше время, дробное, бесстилевое, лишенное внятного смыслового вектора, так же сложно свести воедино все выразительные эпизоды из "Гамлетов" нового европейского театра. Даром что ли такое же ощущение невнятицы оставлял и одноименный спектакль другого лидера современной режиссуры Томаса Остермайера. Его начало тоже было придумано превосходно, но ближе к финалу сценический текст тоже казался "отредактированным" каким-то обезумевшим компьютером.
Просто Оскарас Коршуновас, как чувствительный сейсмограф, уловил это состояние времени. Он понял: больше нет реальности. Есть лишь ее фрагменты, отраженные в многочисленных зеркалах гримерных столиков. И еще есть художник (артист, режиссер, принц Датский), тщетно пытающийся собрать воедино распавшуюся на осколки действительность. Безнадежно вопрошающий каждый из фрагментов: "Кто ты?!" и не получающий ответа. Дальше - тишина.
