Больше, чем актер
14 октября исполняется 75 лет Михаилу Козакову, любимцу публики, автору культовых телефильмов, бывшему эмигранту, певцу антрепризы, чтецу стихов и другу поэтов. Человеку, чья жизнь сама по себе могла бы стать сюжетом для небольшого рассказа.
В середине 1950-х, окончив Школу-студию МХАТ, он был на редкость прекрасен собой: в его лице проступали разом библейские черты и черты красавца-фанфарона из легкомысленного французского водевиля.
Эта внешность решительно не шла совсем не шепотом заявившему о себе в скором времени "шептальному реализму". Да и вообще всякому реализму не очень шла. Для нее потребны были салонные комедии и патетические трагедии. И Козаков после Школы-студии МХАТ не случайно ушел в "Маяковку". Здесь он сыграл своего Гамлета. Здесь, у "формалиста" Николая Охлопкова, он обрел театр сильных страстей и романтических чувствований.
Театр этот доживал свое время. Ему на пятки наступал другой - не романтический, скорее, интеллигентский. Оттепельный. В нем были неуместны трагические порывы, красавцы-герои с восточным разрезом глаз казались инопланетянами, и даже юмор тут предпочитали не площадной и не салонный, а тоже интеллигентский. И молодой Михаил Козаков, за которым, по воспоминаниям Василия Аксенова, толпой ходили по Невскому зеваки (почти одновременно с Гамлетом он сыграл у Михаила Ромма в "Убийстве на улице Данте" и был фантастически популярен), вписался в этот новый тренд не актерской природой, а какой-то иной частью своей души. Своим происхождением, что ли... Романтическая внешность, как ни крути, досталась потомственному интеллигенту.
Он родился в Петербурге, который тогда уже (или еще) был Ленинградом. Его отец Михаил Козаков был известным писателем, мать Зоя Никитина - литературоведом и редактором. В их доме бывали Евгений Шварц, Михаил Зощенко, Борис Эйхенбаум и Анна Ахматова. Этого факта из его биографии не выкинешь. Происхождение сказалось не сразу. Но сказалось, в конце концов, мощно и явственно.
В годы оттепели мальчики и девочки из интеллигентных семей часто шли в актеры. И, положа руку на сердце, именно это "оттепельное" поколение стало самым литературоцентричным в череде других театральных поколений. Тут многие читали стихи, а некоторые их писали. А уж в прозаическом жанре (эссе, мемуары) с годами не попробовал себя только ленивый. Но даже на фоне своего поколения книгочеев, для которого декламирование стихов с эстрады стало таким же естественным, как для сегодняшних артистов съемка в рекламном ролике (ныне лирика в загоне, а прагматика в почете), Михаил Козаков все равно кажется белой вороной. На каждый третий вопрос он отвечает какой-то подходящей случаю стихотворной цитатой. Круг его знакомых, как кажется порой, состоит из литераторов и критиков даже в большей степени, чем из его коллег по театральному цеху.
Он превратился с течением времени из вальяжного баловня судьбы, любимца женщин и дамского угодника в задумчивого, равнодушного к суете богоискателя. На невинную фразу, начинающуюся словами "Вот вы - как актер...", он может вдруг разразиться гневной тирадой: "Кто актер? Я? Да вы меня не знаете совсем! Я давно уже выломался из этой странной зависимой бабской профессии". А ведь и впрямь выломался. От Охлопкова ушел, и от Эфроса ушел, от Ефремова ушел, из "Ленкома" ушел...
Лицедейство, как выяснилось с течением лет, вовсе не его суть, оно лишь часть его многогранной природы. Он не то чтобы стал выше своей профессии, но как-то немного в стороне - режиссер, писатель, автор чтецких программ, без пяти минут документалист, пылкий спорщик и умный собеседник... Его участие в антрепризе (а после возвращения из Израиля он стал одним из главных апологетов этой театрально-хозяйственной формы) это так... актерские рефлексы. Без ролей в антрепризах, в конце концов, его вполне можно себе представить. Без стихов Бродского, Лермонтова, Пушкина, Самойлова Козакова - нет. Он сросся с ними всем своим существом.
Порой мне кажется, что миссия и назначение этого артиста состояли в том, чтобы быть посредником. Между театром романтических страстей и театром оттепельных времен. Между Россией и Землей обетованной (его отъезд в Израиль, равно как и возвращение, тоже ведь были знаковыми). Но главное - между миром высокой литературы и богемным театральным сообществом. В само актерство он привнес ту меру совестливости и саморефлексии (в книгах своих он ведь не только вспоминает, он еще и исповедуется), какую вообще-то эта "рабская, бабская профессия" не предполагает. Нет-нет, а и проступит в нем эдакий пророк Иеремия, бичующий пороки. Но потом уляжется буря. И он снова предстанет перед нами в истинном своем свете. Интеллигент театрального цеха, воспринимающий чтецкое искусство как служение музам. Поклоняющийся равно Мельпомене и Эрато, Талии и Эвтерпе. Твердо знающий, что истинный актер всегда немного больше, чем актер, и заставивший нас поверить, что не сценой единой жив лицедей.
