Свет из БДТ
В Москву опять приехал легендарный товстоноговский театр. В его гастрольной программе явно выделяется толстовская "Власть тьмы". Это, пожалуй, лучший спектакль худрука БДТ Темура Чхеидзе, поставленный им за последние годы, и, безусловно, одна из лучших работ корифея старой товстоноговской труппы Валерия Ивченко.
Нынешние гастроли БДТ проходят на сцене цитадели актерского искусства - Малого театра. И перебирая в памяти постановки Чхеидзе, невольно задаешься вопросом: а возможен ли еще (не только в России, но и вообще) собственно актерский театр? Тот, что нередко живет и дышит вообще вопреки режиссуре - на одной актерской интуиции.
Посмотрев некогда в БДТ не только "Дядюшкин сон", но и куда более тоскливую "Марию Стюарт", на этот вопрос хочется дать положительный ответ. В первом случае радость от встречи с блистательным лицедейством, в общем, предсказуема. Повесть Достоевского своим сюжетом столь очевидно восходит к водевилю, что Олег Басилашвили в роли маразмирующего князя К. и Алиса Фрейндлих в роли воинственной Москалевой просто не могли не выдать на-гора весь свой богатейший комедийный арсенал. Но и в "Марии Стюарт", пьесе куда менее самоигральной, Марина Игнатова и покойный Андрей Толубеев заставляли временами позабыть о весьма архаичном сценическом антураже, а просто получать наслаждение от точности их актерских реакций. Режиссура Чхеидзе была в этих спектаклях чем-то вроде старинной рамы, на которую при желании можно вообще не обращать внимания.
Поначалу кажется, что "Власть тьмы" - совершенно такой же случай. Однако же он иной. Именно в этой постановке Чхеидзе наконец (пусть не во всем, но во многом) возвращается к себе прежнему - не апологету пафосного академизма, а мастеру театрального психологизма. Тут уже можно говорить не только о нескольких прекрасных ролях (кроме Валерия Ивченко, играющего праведника Акима, это изумительный Сергей Лосев в роли пьянчужки Митрича, чудесная Ируте Венгалите в роли деловитой подстрекательницы Матрены и играющая Анисью эдакой леди Макбет Мценского уезда Татьяна Аптикеева), тут можно говорить об ансамбле. А ансамбля без режиссера не добьешься.
Точно воспроизводящая деревенский быт пьеса Толстого, как известно, была на ура принята передовыми режиссерами-натуралистами Европы - от француза Андре Антуана до немца Отто Брама. Нет сомнений, что в самом ее названии им слышался некий просветительский пафос. Власть тьмы - это власть невежества и убожества, из которых естественным образом вытекает грубость нравов. Поживи в таких, понимаешь, условиях (грязь, мерзость, спертый воздух), тоже начнешь порошки в чай деспотичному мужу подсыпать. Согласно натурализму, с которым весьма тесно породнена и современная "новая драма", героев Толстого "среда заела".
Но в пьесе Толстого звучит совершенно иная мысль. У него свет и просвещение совсем не равны друг другу. Скорее, противопоставлены. Не случайно носителем света становится в пьесе самый убогий ее герой - старик Аким, не умеющий связать трех слов ("тае - не тае"), плохо понимающий особенности человеческих отношений, но твердо помнящий моральные заповеди. Именно в нем воплощена любимая толстовская идея. Нравственный закон от Бога, а все остальное - чувства, порывы, светский лоск, банковское дело, просвещение, а в пределе и само искусство - это от лукавого. Это грех.
Лаконичная и внятная сценография Эдуарда Кочергина натуралистическую трактовку пьесы отметает сразу. Бревенчатые плоскости, висящие там и тут, кажутся стенами деревенской избы, вдруг разъехавшимися в разные стороны, и недвусмысленно отсылают нас к великой додинской дилогии по Федору Абрамову. Герои тут не задавлены бытом. Напротив - словно бы освобождены от него. Они живут на виду у всего мира, и каждое их душевное движение подается крупно. Да и живут они совсем не убого, скорее, опрятно. И жена Акима Матрена одета не как крестьянка, а, скорее, как мещанка, и Анисья менее всего похожа на представительницу лапотной Руси. Никита (Дмитрий Быковский), ради которого Анисья изводит мужа, и вовсе предстает в виде фольклорного богатыря. Падчерица Анисьи Акулина поначалу - ни дать ни взять Крошечка-Хаврошечка. Вместе с сестрицей под окном она прядет ранним вечерком...
Немного сказочный зачин сразу делает морализаторский пафос Толстого каким-то свойским, почти домашним. В роли Акима эта свойская интонация обретает особую силу. Игорь Ильинский в Малом театре играл его тихим, незлобивым, но неколебимым стражником закона. Ивченко играет иное. Его Аким - не носитель закона и традиции. Он носитель живого нравственного чувства. Его легкое юродство сродни детской непосредственности. Он и на сцену-то врывается поначалу, продолжая какую-то детскую игру с девчонками. А в момент окончательного нравственного падения сына опускает голову в какую-то стоящую посреди сцены люльку. Он не отгорожен от мира, но всей душой распахнут ему. И от него впрямь исходит какой-то свет - не фаворский, конечно. Земной. Тот, что часто исходит от детей, еще не познавших скверну мира сего.
Порой Чхеидзе все же впадает в патетику, вдруг во всю мощь включая фонограмму церковных песнопений или придавая героям статуарные позы. И в эти моменты понимаешь, что страсть к проповедничеству оказалась так же губительна для этого талантливого режиссера, как для гения самого Толстого. Но когда живое чувство сцены берет верх над морализаторством, когда в права вступает дух яркой театральности, не противоречащий жизни человеческого духа, но, напротив, делающий ее лишь ярче и острее, то сразу видишь - свет в БДТ светит. И тьма не объяла его.
