Обнаженка по-советски
Непростые отношения русских художников ХХ века с жанром обнаженной натуры рассматривает экспозиция "Ню'n'нью", устроенная галереей "Г.О.С.Т" в выставочном зале "Домик Чехова".
Изобразительная эротика заведомо претендует на повышенный к себе интерес, даже без уточнения, кто, что и почему нарисовал. Близкое соседство, почти слияние природной телесности с "плотским грехом" обычно не оставляет публику равнодушной, при этом качество и смысл произведений отступают на второй план. А среди интеллектуалов жанр ню нередко почитается салонным, предназначенным лишь для того, чтобы попусту будоражить чувственность обывателя.
Разумеется, хватает и салонного подхода к вопросу, и даже простой порнухи, но вообще-то искусство с наготой соотносится сложным образом. Особенно в России последнего столетия, поскольку тут в борьбу традиции с авангардом вмешалась еще и идеология. Никак не выходило, чтобы художник спокойно, без задней мысли и опасений быть неверно понятым запечатлел обнаженную модель. Процесс этот выглядел допустимым на стадии обучения, а вот в самостоятельной карьере сразу возникали сложности - и цензурные, и психологические.
На примере графики ХХ века нынешняя экспозиция берется проследить перипетии жанра. Заголовок выставки можно понимать как игру слов, но устроители вкладывают в него еще и собственное понимание предмета. Коли обнаженка в российском искусстве всегда маргинальна, проходит по истории пунктиром и нагружена разноречивыми смыслами, то и получается, что каждый опыт в этой сфере приобретается как будто заново, с нуля. Никто ни на какую предыдущую традицию не опирается и придумывает "велосипед" собственной конструкции, отчего свежесть взгляда неизбежно сопряжена с наивностью.
Вроде так, да не совсем. Действительно, если в одном пространстве собраны вместе карандашные эскизы знаменитого Владимира Фаворского, тушевые ню не менее знаменитого Владимира Лебедева, размытые акварели Артура Фонвизина, сюрреалистические фантазии Владимира Янкилевского, экстатические видения Бориса Свешникова и многие другие образчики разных стилей, то вывод об автономности персональных "вселенных" сам собой напрашивается. Но едва ли он касается только жанра обнаженки. Взялись бы кураторы за пейзаж или натюрморт - получили бы сходный результат. Пожалуй, пунктиром по нашей недавней истории искусства проходила не только эротика, а и вообще всякая творческая индивидуальность. Ощущая себя внутренне "отдельным" от казенщины, художник был обречен на существование вне мейнстрима - и значит, культивировал свою манеру в определенной изоляции и от предшественников, и от современников. А работа с обнаженной натурой лишь добавляла в эту практику остроты и, может быть, ощущения сопричастности природным стихиям, чего категорически не хватало в заорганизованном обществе.
Сказанное не означает, будто эротика не заслуживает отдельного рассмотрения. Когда толково подобраны работы и авторы, как в нынешнем случае, зрелище не может не быть интригующим. Но регулярно ловишь себя на мысли, что предмет ускользает. Все-таки манера и пластика в художественных произведениях несколько важнее месседжа. Увлекшись изобразительными деталями, рискуешь забыть о наготе человеческого тела как о движущей силе всего предприятия. Не исключено, впрочем, что в этом и состоит урок сравнительного изучения русской эротики.
