Наедине с мольбертом и совестью
Третьяковская галерея открыла новый сезон выставкой к 120-летию со дня рождения Алексея Кравченко - эстета и романтика, умудрившегося в упор "не заметить" доктрину социалистического реализма.
Алексей Кравченко еще при жизни прослыл классиком гравюры и книжной иллюстрации. Карьера его даже в зловещие 1930-е годы складывалась довольно успешно, несмотря на то что художник был максимально далек от "классовых позиций" и "будней великих строек". Он обитал в мире Диккенса, Гоголя, Цвейга, Бальзака, лишь изредка обращаясь к современной ему литературе, да и то предпочитал сюжеты не самые злободневные - что-нибудь вроде фантастических повестей Александра Чаянова.
Безыдейность иллюстратору прощали за его виртуозное мастерство, а от участия в официальных выставках живописи, где происходили главные взлеты и падения тех лет, Кравченко намеренно воздерживался. Многие даже полагали, что он вовсе забыл о живописи. Между тем художник до конца дней (он умер в 1940 году совсем еще не старым, 51-летним человеком) работал маслом и темперой, складывая холсты и картоны на полках в мастерской.
Живописная часть наследия Алексея Кравченко стала основой для нынешней юбилейной ретроспекции. В залах Инженерного корпуса особенно ясно понимаешь, почему автор уклонялся от показа своих полотен на публике. Здесь торжествует романтическое, укорененное в классической живописной пластике отношение к миру, которое в сталинские годы, мягко говоря, не приветствовалось. Изысканные очертания обнаженных моделей, эстетские пейзажи с видами дач и усадеб, фантазии на тему индийских древностей (еще до революции Кравченко предпринял путешествие в эту страну и потом не раз обращался к путевым впечатлениям), портреты дам, мало походивших на передовых доярок, - все это могло бы стать поводом для уничтожающей критики с самыми печальными для художника последствиями.
Живопись, создаваемая "для себя", наглядно демонстрирует: практика соцреализма была для Алексея Кравченко настолько чуждой, что у него даже не возникало необходимости преодолевать искушение. Казенного стиля для него просто не существовало, он всегда работал для Искусства с большой буквы.
Также мимо него прошел и другой соблазн эпохи - новации авангарда. При этом нельзя сказать, что Кравченко был закоренелым ретроградом. Напротив, он постоянно ставил перед собой непривычные задачи и решал их блестяще. Однако его эволюция проходила в сфере традиционного искусства. Художник был слишком вдумчив и образован, чтобы разом отмести всех предшественников и начать с чистого листа.
Показательны в этом отношении слова, написанные им после выпуска из московского Училища живописи, ваяния и зодчества: "Мне тогда казалось, что я только приступил к настоящей работе по изучению формы и цвета, что не кончил, а лишь начинал школу, и что выпуск мой - явная ошибка, недоразумение". Нетрудно сравнить эту позицию с воззрениями некоторых его соучеников-авангардистов, покинувших училище до окончания курса ввиду "бессмысленности" дальнейшего обучения.
На выбранном пути он был одинок. Хотя в Советской России обреталось немало рафинированных художников, продолжавших традиции мирового искусства, они не могли сплачиваться в содружества или открыто выражать свои взгляды. Каждый оставался наедине с мольбертом и совестью. Алексей Кравченко был одним из тех, кого эта "внутренняя эмиграция" не сломила, не сделала озлобленным затворником или бесплодным мечтателем.
Окидывая взором его наследие - и живописное, и графическое, обнаруживаешь качества, свойственные европейской художественной культуре тех лет. Иначе говоря, он будто и не отрывался от международного контекста, его работы сопоставимы со всем лучшим, что появлялось тогда на планетарной арт-сцене. Ради такого результата, пожалуй, стоило презреть сиюминутность.
