Япона-кукла
Чеховский фестиваль продолжает знакомить Москву с традиционным театром Страны восходящего солнца. В прежние годы к нам уже приезжали пожилой корифей Кабуки Гандзиро III, проникновенно сыгравший юную гейшу О-Хацу, и выдающиеся исполнители Театра Но. Теперь в гости к россиянам пожаловал кукольный Театр Бунраку.
Приходя на спектакли японского театра, я чувствую себя Наташей Ростовой, оказавшейся в опере. "В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо, на низкой скамеечке... Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых в обтяжку панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками". Прием остранения, использованный Толстым и осмысленный Шкловским, идеально подходит для описания любого японского действа - будь то Бунраку, Кабуки или Но.
Оказавшись посреди экзотического антуража, и впрямь чувствуешь себя жалким неофитом, попавшим в пространство чужой игры, правила которой тебе совершенно незнакомы. Степень театральной условности тут зашкаливает. Чего стоит, к примеру, сказитель, сидящий в спектакле Бунраку на специальном помосте. Он говорит разом и от имени автора, и от лица всех персонажей. Его голос кажется зажатым в тиски, а каждый звук, покидая гортань, словно бы испытывает немыслимое сопротивление воздуха. К моменту, когда спектакль "Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки" едва перевалил за треть, первого сказителя сменил второй: видимо, долго это трескучее тремоло голосовые связки выдержать не могут.
Пользуясь нашей табелью о рангах, я бы сказала, что первый сказитель был просто артистом, а второй - Саки-таю Тоётакэ - безусловно артистом народным. Он с таким достоинством вынес себя на помост, что ему не жалко было бы выдать еще и звезду Героя Соцтруда. Обаятельное лицо "народного" артиста в динамике напоминало лицо О.П. Табакова, читающего сказку о Коньке-Горбунке. Только Табаков, когда он говорит сдавленным голосом и делает уморительные гримасы, настраивает себя и нас на шутейный разговор, а японский повествователь был серьезен, как священник у алтаря. Музыкант, сидевший рядом со сказителем и игравший на сямисэне, напоминающем лютню, был еще серьезнее. Он вообще пребывал в каком-то трансе.
На сцене тем временем разыгрывалось прежалостное действо. С содержанием оного мы уже успели познакомиться, когда к нам приезжал Театр Кабуки. Написанная в начале XVIII века пьеса Тикамацу Мондзаэмона "Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки" входит в классический репертуар обоих театров. Только в Кабуки роль обитательницы "веселого квартала", ее возлюбленного и отвратительного злодея, который возвел на главного героя поклеп, играют взрослые мужчины (знаменитый Гандзиро III был при этом похож не на юную девушку, а скорее на немолодую тетю, но в Японии это никого не смущает), а в Бунраку те же роли отданы высоким, в половину человеческого роста куклам. Эти совершенные театральные механизмы, управляемые сразу тремя кукловодами, умеют закрывать глаза, высовывать язык, а также шевелить пальцами и бровями. Причем главный кукловод отвечает за кукольную голову и правую руку, а его коллеги - за все остальное.
Задача европейского артиста (а с некоторых пор и режиссера) - сделать на сцене нечто отличное от предшественников. Задача японского - сделать именно так, как делали предшественники, ни на йоту не отступив от давно сформированных канонов. Новаторство - высшая доблесть европейского художника и самый большой грех японского. При очевидном сходстве пьесы Мондзаэмона и знаменитой трагедии Шекспира о гибели двух влюбленных сравнивать спектакль Бунраку с европейскими театральными версиями "Ромео и Джульетты" глупо. Куда проще сравнить его... Ну, например, с возникшей в дзен-буддийских монастырях японской чайной церемонией. Ведь любой ритуал, как и любой японский спектакль, тоже не предполагает никакого новаторства. К тому же в японской культуре отсутствует привычное для нас жесткое разграничение между сферой сакрального и профанного. Тут все - от украшения интерьера цветами (икебана) и написания иероглифов (каллиграфия) до управления куклами в Бунраку - обладает неким возвышенным, неземным смыслом. И точное воспроизведение деталей ритуала помогает постичь этот смысл.
Самое удивительное в спектакле Бунраку то, как из стороннего и ироничного наблюдателя чужого таинства ты в конце концов невольно превращаешься в его участника. Это происходит уже ближе к финалу, когда влюбленные идут умирать, а главные кукловоды открывают свои лица. На этих лицах нет и тени отчаяния. В них - свобода от всего суетного. Вслед за куклами их манипуляторы словно бы растворяются в природе, сливаются с окружающим миром. Глядя на сих сдержанных театральных священнослужителей, вдруг и сам приобщаешься их возвышенной мудрости. Стремления к самовыражению у них нет. Но и смерти для них тоже нет. Они ведь всего лишь часть давней и бесконечной традиции.
