До свидания, Чаплин!
Театральную Москву заполонили потомки Чаплина. Сначала на Чеховский фестиваль пожаловал спектакль его дочери Виктории и ее мужа Жана Батиста Тьере "Невидимый цирк". Теперь пришел черед внуков. Один за другим мы увидели забавный спектакль "До свиданья, зонтик", поставленный сыном звездной четы Джеймсом Тьере, и сочиненную Викторией для своей дочери меланхоличную "Ораторию Аурелии".
На внуках Чаплина природа отдыхает. И правильно делает. При таком генофонде, какой достался Джеймсу и Аурелии, природе просто незачем напрягаться. Мало того что дедушка гений, так еще и мама с папой - циркачи милостью божьей. В их возрасте некоторые граждане хватаются за сердце, поднявшись на третий этаж. Виктория Чаплин все еще ходит по канату и висит на нем вниз головой. Вот и для Джеймса с Аурелией висеть вниз головой под колосниками, делать сальто вперед, сальто назад и в любом объекте окружающего мира видеть объект для циркового трюка так же естественно, как для нас спать лежа, а обедать сидя. То, что они вдыхали воздух кулис сызмальства, видно невооруженным глазом. В том, что их спектакли есть продолжение не просто цирковых, но еще и семейных традиций, таится свой занятнейший сюжет.
Фантастически обаятельный и подвижный как ртуть Джеймс Тьере в некоторые минуты становится пугающе похож на своего великого деда. Впрочем, не только его внешность - сама природа его трюкачества заставляет вспомнить чаплинские шедевры и вдруг ясно понять, сколь крепко искусство Чарли было укоренено в искусстве цирка. Ведь каким бы пафосом ни были исполнены его фильмы, в них всегда было то, что составляет существо любого циркового действа - трюк. Упал-вскочил-ударился-уцелел... Просто Чаплин сумел эти почти спонтанные цирковые рефлексы сделать частью высокого искусства. Рассказать на примитивном трюкаческом языке вечную историю маленького человека, живущего в огромном и безжалостном мире.
В спектакле "До свиданья, зонтик" трюки тоже отчаянно пытаются сплестись в какой-то сюжет. И никак не сплетаются. Что-то такое неясно брезжит поначалу... Вроде бы герой ищет девушку, затерявшуюся в фантасмагорическом пространстве безжалостно оголенной сцены. В самом ее центре эффектно, словно грандиозное помело, вертится огромный пучок театральных канатов. Кажется, что само это верчение порождает и странную женщину (видимо, злую волшебницу) с волосами, как у медузы-горгоны, и чудо-рыбу, в пасти которой чуть не пропадает герой, и массу других странных персонажей и еще более странных механизмов. Но, едва наметившись, история о девушке и ее спасителе тонет в пучине иногда акробатических, а чаще клоунских номеров. Чаплин поставил трюк на службу сюжету. Его внук - раб собственного трюкачества. Он вроде и пытается сообщить нам что-то по существу, но все время сбивается на гэги. И они не хуже страшноватых монстров берут в полон талантливого циркача.
В "Оратории Аурелии" сюжета тоже нет. Но в ней есть тема, намеченная у Тьере, но не вполне им осознанная. Все они - и внук, и внучка, и дочка - ведут захватывающий диалог с тем наивным цирком, где циркач укрощал предметы и заставлял их подчиняться своей воле. Только для Тьере главный герой цирка - клоун, а для Аурелии и поставившей спектакль ее матери Виктории - иллюзионист. Фокусник, маг, чародей, превращающий колоду карт в куриное яйцо, разрезающий женщину на много мелких частей и потом склеивающий ее на наших глазах. Так вот, в "Оратории Аурелии" все наоборот. Главная героиня спектакля живет в стоящем посреди сцене комоде. Из среднего ящика появляется ее голова, из нижнего - нога, потом нога приходит к голове в гости, потом появившаяся из нижнего ящика рука наденет на ногу красную туфельку. И как же сложно собрать это тело воедино! Как оно непослушно! А красная бархатная рама сцены, живущая своей жизнью, - только успевай уворачиваться! А пальто, вступающее в схватку со своим хозяином и побеждающее его! Тут по сцене безнаказанно разгуливает человеческая тень и "отбрасывает" на пол своего хозяина. Воздушный змей лежит на земле, а управляемый им человек безмятежно парит в воздухе. И даже появившаяся на мгновение кукла оказывается могущественнее кукловода: она волочет к кулисе его бездыханное тело.
У Тьере тема вышедшего из повиновения мира тоже временами обнаруживает себя. У него (главного клоуна) есть свой подмастерье. Он ходит по сцене в спецовке и в каске с фонариком и - если какой-то трюк не задался - быстренько налаживает механизм, обнажая тем самым цирковой прием. В какой-то момент этот клоун-подмастерье решает показать зрителям очень нехитрый гэг - фокусы с невидимыми предметами. В смысле - сейчас я превращу невидимые шарики в невидимые ленточки. Но вдруг ленточки (настоящие, видимые) начинают сами непредсказуемо вылезать у него изо всех щелей, а в кармане вдруг вспыхивает огонь, а над головой распускаются цветы. И вот уже горе-подмастерье бежит в ужасе от распоясавшихся предметов, которые явно норовят его погубить.
Так в лукавых спектаклях Джеймса и Аурелии вдруг проступает сквозная тема всего современного искусства - вышедший из повиновения мир, в котором и сюжет, и предметы, и сами кулисы уже не подчиняются артисту. Так потомки Чаплина, развлекая нас, словно бы грезят по тем далеким временам, когда циркач был подлинным властелином вещей, рассказчик не терял нить истории, а маленький человек в котелке ловко избегал грозящих отовсюду опасностей.
