Молчи, Эк, молчи...
Королевский театр Швеции, знаменитый "Драматен", привез в Москву загадочную пьесу Августа Стриндберга "Игра снов". Ее поставил на старейшей сцене страны легендарный хореограф Матс Эк. После просмотра спектакля хочется, перефразируя известный рекламный слоган, воскликнуть: "Иногда лучше танцевать, чем говорить!".
Спектакль Матса Эка казался одним из самых лакомых блюд Чеховского фестиваля. Тем печальнее, что он оказался так пресен на вкус. Лишь временами - словно всполохи в тоскливой ночи - в постановке стокгольмского "Драматен" обнаруживала себя истинная природа таланта Эка, не добропорядочного иллюстратора классических произведений, а их дерзкого и, как правило, конгениального соавтора. Того, что превратил некогда принцессу Аврору в уколовшееся (отнюдь не веретеном) и тут же забывшееся дитя контрреволюции. В "Игре снов" подобных дерзновений нет. Есть несколько эффектных эпизодов.
Остроумное начало: дочь бога Индры Агнес спускается с небес не на облаке, как у автора, а на театральном занавесе, повиснув на нем, словно обезьянка на лиане. Изумительно и одновременно страшно придуман Эком ребенок небожительницы, прижитый ею от простого смертного. Ребенок этот - перепеленатая с ног до головы бинтами мумия, но мумия ожившая, подвижная, принимающая то и дело позу эмбриона и требующая любви и участия. Этот фантастический образ жизни, с самого рождения своего чреватого смертью, мог придумать только воистину гениальный человек. Но как же мало в его нынешнем спектакле таких придумок, и как безнадежно тонут они под спудом многозначительных стриндберговских сентенций!
Фантастически популярная в Швеции "Игра снов" (ее ставили в "Драматен" и Бергман, и Уилсон, и Лепаж) - это конспективно изложенная средствами драматического театра философия буддизма, которым Стриндберг всерьез увлекался. Конспект, на наш сегодняшний вкус, немного отдает графоманией, а его высокопарная лексика - чего стоит путешествие героев из бухты Красоты в пролив Стыда - режет слух. Неким аналогом этой пьесы могло бы служить декадентское сочинение Константина Треплева о Мировой душе. С тем существенным различием, что пьеса Стриндберга куда длиннее и замысловатее.
Агнес, желая познать участь людей, впутывается в такое количество историй, что их не увязать никакой красной нитью. Матс Эк вроде и пытается: земная юдоль предстает у него в виде огромного театра, чей фасад недвусмысленно напоминает сам "Драматен". Но очень быстро забывает об этой сквозной идее и безнадежно вязнет в расставленной Стриндбергом паутине сюжетных линий. А некоторые его режиссерские инновации (вроде превращения мировоззренческого спора четырех философов в закончившуюся мордобоем склоку представителей трех мировых религий и атеиста) и вовсе отдают капустником.
Уж не знаю, что именно заставило этого выдающегося хореографа, забыв о балете, положить жизнь на алтарь драматической сцены (последние годы он ставит все больше Мольера да Шекспира). Но то, что "Игру снов" ему имело смысл превратить именно в балет, ....это я знаю наверняка. Ибо ставить сейчас это произведение средствами драматического театра бесперспективно. Удач тут быть не может. Могут в лучшем случае быть полуудачи. Сама природа пьесы Стриндберга подталкивает к тому, чтобы воспользоваться средствами театра пластического, визуального, кукольного (в молодости Эк всерьез им увлекался). Да хотя бы того же цирка, которого так много в этом году на Чеховском фестивале.
Ведь все то, что невольно раздражает в "Игре снов", а заодно и в спектакле Матса Эка - дробность структуры, отсутствие логических связей между эпизодами, пять пудов метафизики, - в визуальных опусах Жанти или в свободных танцевальных сочинениях самого Эка (а заодно Иржи Килиана, Уильяма Форсайта, Пины Бауш, Саши Вальц) кажется чем-то естественным. Вот и в спектакле "Драматен" пока Агнес и ее земной избранник в ходе семейного скандала обижают друг друга нехорошими словами, попутно рассуждая о смысле бытия, это звучит скучно и фальшиво. Но стоит им, превратившись в какое-то странное двуспинное насекомое, пуститься в пляс, их отношения сразу обретают художественную убедительность. Как только Матс Эк отрывается от текста, он обретает силу. Не только потому что играет на своем поле, но и потому что начинает изъясняться современным театральным языком. Ведь построенная по законам сновидческой логики пьеса Стриндберга в известном смысле прозревает будущее театра, все чаще предпочитающего логике сквозного действия логику вольных ассоциаций. Просто шведский классик облекает свое прозрение в привычную для него форму диалогов и монологов. Он еще верит в то, что словами можно выразить непознаваемое, описать сны и даже - вы только вдумайтесь в название! - игру снов. Современный театр, а заодно и зритель эту веру утратили. Визионеру Жанти он верит куда больше, чем проповеднику Стриндбергу. А добросовестному режиссеру, поставившему на сцене "Драматен" хрестоматийный, но безнадежно устаревший текст, меньше, чем великому хореографу Матсу Эку.
