Круто взнуздано!
Открывший Чеховский фестиваль спектакль "Баттута" знаменитого конного театра "Зингаро" вызвал у московских зрителей неподдельный экстаз.
Как все-таки важен контекст! Мне довелось видеть "Баттуту" на Авиньонском фестивале. Это было несколько лет назад. Публика принимала зажигательное зрелище Бартабаса тепло, но оваций я что-то не припомню. Похлопали и разошлись. То, что творилось у нас в огромном шапито, воздвигнутом в Коломенском парке, иначе как овацией не назовешь. Блистательное шоу с настоящими конями и ненастоящими цыганами удовлетворило в России всех от мала (а многие предусмотрительно захватили с собой на "Баттуту" детей) до велика.
Лошади, как всегда в "Зингаро", были на диво хороши. Их много, почти четыре десятка - вороные, розово-белые, скачущие галопом, бегущие рысью, печально бродящие по арене... Когда они оставались в "Баттуте" одни, невольно вспоминала того Бартабаса, который много лет назад впервые приехал в Москву со своим театром, - задумчивого кентавра, умеющего не только слиться с природой, но и очеловечить ее.
В тот первый приезд, когда на Чеховский фестиваль пожаловал изумительный спектакль "Затмение", критикам пришлось потратить немало красноречия, чтобы объяснить всем интересующимся цирком, что "Зингаро"- театр, а всем интересующимся театром, что это не совсем цирк. Лошади, казалось, существовали у Бартабаса самостоятельно, а элементы джигитовки и видной невооруженным глазом дрессуры были сведены к минимуму. Человек не противопоставлял себя животному, а сопоставлял себя с ним. Не помыкал природой, а пытался слиться с ней. Кони были почти уравнены в правах с людьми. "Затмение" заканчивалось многозначительной мизансценой. На арену выбредала одинокая лошадь и останавливалась в центре. Длинная вереница людей выходила вслед за лошадью и начинала ходить вокруг нее по периферии арены так, как сами лошади ходят обычно вокруг дрессировщика.
До Бартабаса никому и в голову не приходило, что животный мир может стать частью театрального. Теперь это кажется аксиомой. Он ведь не лошадок своими представлениями воспевал. Он настаивал на гармонии всего сущего и в лучшие минуты являл эту гармонию. В ней, а не в чем-то ином состояла магия его театра.
В новом спектакле, посвященном привольной жизни цыган, маг превратился в шоумена. Грамотного, расчетливого, изобретательного (чего стоит великолепный водяной столп, стоящий между куполом и центром арены), но все же предсказуемого. В "Баттуте" нет никакой тайны. Тут животный мир - не объект для режиссерской рефлексии, а, как и положено, подспорье для трюков. Лошади скачут, а притворяющиеся цыганами лихие всадники (особенно хорошо смотрится в роли представителя бродячего племени черный, как вакса, негр) демонстрируют искусство верховой езды, разыгрывая незамысловатые сценки из цыганской жизни. Загримированный под старого цыгана наездник догоняет кибитку с дочерью, похищенной удалым молодцем. Наряженный в медвежью шкуру человек (он тут за коверного) скачет на спине лошади и огрызается на человека с нагайкой. Толстая цыганка распоряжается по хозяйству. Невеста выезжает на белом скакуне в длиннющей фате с аистами. За фатой примостились воздушные шарики.
Для пущей аутентичности в представлении задействованы и настоящие цыгане: они разделены на два оркестра, струнный и духовой, и сопровождают зрелище забористым allegro. Ждешь, когда же наконец зазвучат переборы из Бреговича. Ждать приходится недолго. "Баттута" - это пересказанный языком цирка фильм Кустурицы с соответствующим названием. Гимн кочевой вольнице, слегка подслащенный лирикой.
В "Затмении" Бартабас был задумчив и печален. В этом спектакле он жизнелюбив, остроумен и ироничен. Его цыгане не просто скачут на лошадях, они вообще все делают на лошадях - иногда верхом на них, а иногда в повозках. То есть буквально все - принимают душ в проржавевшей ванне, смотрят телевизор, поставленный на груду какого-то домашнего скарба, сидят на унитазе, кормят грудью, совокупляются... Создатель "Зингаро" и прежде любил всякую этнографию. В спектакле "Триптих", например, он задействовал пленяющих кошачьей пластикой танцовщиков-дравидов (автохтонное население Индии, завоеванное некогда ариями) и на их сложном пластическом взаимодействии со всадниками выстроил свою прихотливую историософию. В "Баттуте" философию и историософию заменил нехитрый логический ряд. Где лошадь - там цыган. Где цыган - там цыганская музыка. Где цыганская музыка - там медведь. Ай-джавелла!
В жарком Авиньоне посреди глубокомысленных театральных экзерсисов эта театральная шутка Бартабаса казалась китчем. Но у нас, где китча - настоящего, агрессивного, совершенно лишенного и остроумия, и иронии - хватает и без Бартабаса, его легкое, излучающее позитивную энергию представление оказалось какой-то отдушиной. Не цирком даже, а эдакой лихой каруселью. Кажется, что не просто лошади с всадниками и повозками промчались перед нашими глазами, а мы сами унеслись на коняшках в тот дивный мир, где жизнь кажется праздником. Куда-то очень-очень далеко... Наверное, в свое детство.
